У других мужья не попали в этот этап, но они все-таки взволнованно смотрели: вдруг мелькнет родное лицо? Третьи не знали, арестованы ли их мужья, или совсем не имели мужей, но и они жалостливо и взволнованно рассматривали толпу исхудавших, небритых, посеревших мужчин.
Мужчины тоже тревожно и взволнованно рассматривали женщин, искали близких.
Над всеми стояло одиночество, тревога и боль.
Вместе с берегом подступало начало неизвестных лет, на которые они были осуждены. За плечами, как шторм в море, были встряска допросов, тюрьма, отчаяние.
Надо было начинать жить. Какой жизнью? Из прошлой выносило обломки — то, что уцелело в смятенном сознании, и то, что попало в уцелевшие пустяки вещей.
Пароход, бурля зеленой водой, подошел к мосткам. Бросили причал. Кто-то по спущенным доскам пробежал на пароход. Крикнул: «Строиться! Мужчины!» Вооруженные винтовками стрелки стали выводить их. Заключенные шли, как рыбы в колымские реки, сплошной лавой, когда воткнутая палка стоит от плотности тел.
Чернели головы, головы, головы: в шляпах, в шапках, в кепках, в каких-то совершенно непонятных головных уборах и вовсе без них.
Нельзя было разобрать отдельные фигуры, а все-таки женщины поднимались на цыпочки, старались выискать своих. Не находя — выдвигались, чтобы те, близкие, могли их заметить.
Пароход «Джурма» вмещал 5 тысяч заключенных. Из Владивостока в Магадан он делал два рейса в месяц. Второй пароход «Кулу» вмещал 4 тысячи заключенных. Тоже делал два рейса в месяц. Итого в месяц прибывало на Колыму 18–19 тысяч заключенных. Из них женщин не больше 2 тысяч. Их оставляли в Магадане и распределяли на рыбные промыслы и в сельскохозяйственные лагпункты. Мужчины были нужны для золотых приисков.
* * *Воспоминаний о колымском периоде жизни не сохранилось, только стихи и письма.
<p>Из «Колымского дневника»<a l:href="#n_7" type="note">[7]</a></p>ТеперьНе хуже, не лучше других —Равноценна моя строка.Потому, что это не стих:Иероглиф и знак векам.Потому, что это не боль —Сгусток истории в нас.Как лучину эпоха колетДушу, чтоб ярче зажглась.Не чадила б — стихом горела,Красным пламенем осветивЧеловечье черное делоИ скорбных мечтаний взрыв.«Если бы ангелы в небе были…»Если бы ангелы в небе были,Неужели б ониВ трубы свои не трубили,Не зажигали огни,Кликами не собирали ратей,Чтобы броситься, крыльями трепеща,В этот дом, где как в кратереПлавит, зажав в клещах,Души и жизни — Страх?Расплавленное течет, пузырясь,По круглой земле.Если бы ангелы были,Зажмурились бы они — Не глядеть,Как по земле щербатойИз человечьей лавы ЛопатойСтроится пористый ком,Катить по земле щербатой.А тот, на огромном плакате,Смотрит кошачьим зрачком,Как струитсяЧеловеческой лавы поток.Ангелы, может, могли бы молиться.Мы — лишь сжимаем висок.Шпалерная. 1937
«Лежу я, глаза закрыв…»Лежу я, глаза закрыв,Стук колес бесконечен и мерен…Может быть, ты и жив?Может быть — не расстрелян?В дожде паровозный гудокИ уходят леса Сибири.Мир в крови, как в реке, намок,Поток — разливается шире…Из пены торчат сукиРазрушенных существований.Как тигр, обнаживший клыки,Лижет реку Неведомое Сознанье.И поезд уходит, дрожа,Под тяжестью нашей обиды.Может быть, не был курок нажат?Может — ты дышишь и видишь?«Ветер — тонким песьим воем…»Ветер — тонким песьим воемЗавывает за горойВзвод стрелков проходит строем.Ночь. Бараки. Часовой.Это — мне, а что с тобою?Серый каменный мешок?Или ты прикрыл рукоюПулей раненный висок?Магадан. Осень 1937
«Был он высокий и стройный…»
