Колдунья-Ирэна, как всегда, устроилась в тёмном углу и глядела оттуда рысьими египетскими глазами. Аскетический Фома в своей чёрной водолазке и чёрных джинсах смиренно хлопотал около самовара, а Бэзил доставал хрусталь из готического буфета.
— Сегодня особенный, таинственный день, — произнёс наш старый добрый кюре-гладиатор. — День трагических загадок и грустных воспоминаний. Так пусть же у нас будет уютно в этот день.
И тут, взглянув в его стальные глаза, я как-то мгновенно вспомнил утро нашего знакомства. Да, да. Ах, Мнемосина, за что ты меня так? Ведь и в самом деле забыл. Но сейчас, слава богам, вспомнил. Тогда ещё чудовищно рано выпал огромный заряд снега, ужасный холод был. Зловещий день…
Мы возвращались из Егорьевска в дребезжащем и вонючем рейсовом автобусе. Как раз мост развели и все стояли на ледяном ветру, в лёгких одежонках. Зелёные — да, зелёные! — ветви ив шелестели под снегом. Кремль поднимался за рекой, словно вырезанный алмазным резцом. И текла Москварека (именно так, по-коломенски — в одно слово — Москварека!) стальная, как стальные глаза моего соседа. Мы взглянули друг на друга — и разговорились. Бывают такие случаи неожиданного психологического магнетизма. Слово за слово — и через час я уже согревался у него на Дворянской, попивая рыцарский мускат и глядя на оранжево-красную ограду Архиерейского подворья. Говорят, когда-то она была белёной, но штукатурка давно уже истлела и лишь кирпичная кольчуга, ветхая, изъеденная временем, осыпающаяся кирпичным прахом — алела в окне.
Тогда он был для меня Василием Ивановичем. А потом я познакомился с его племянницей Виолой и её друзьями. Марк появился позднее.
Так же как и сейчас.
Виола пошла ему открывать, а Бэзил спросил меня:
— Что погрустнели?
— Не погрустнел. Я задумался. Вспомнил, как мы с вами впервые встретились.
— А! Тогда ещё холод был чудовищный, и мост никак не сводили. Помните, когда мы пришли, Виола драила паркет под Вивальди?
— А под что же ещё прикажете, под Баха что ли? — сказала Виола возвращаясь. — Нет, Вивальди веселей.
Заскрипел паркет и в сопровождении нашей подружки, точно сошедшей с возрожденческой картины, золотистой, скуластой, узкоглазой Виолы, явился грузный Марк. И вместе с ним вошла тьма — проклятая Коломенская Тайна. В руках у него был кожаный талмуд; только пейсов и кипы не хватало. Он кивнул нам своим семитским носом и уселся в почётное кожаное кресло.
Когда я вспоминаю эту сцену: Марк у лампы, у накрытого стола, его выпуклые глаза, библейский лоб, рассечённый морщинами, словно древнееврейской скорописью, мешковатое лицо, тёмный костюм — не верится, что он уже мёртв.
Ах, Марк! Не в доброе время мы встретились с ним.
— Короче говоря, — закартавил Марк, — вот рукопись. Здесь уникальный материал по истории Коломны. Или нет, не точно. Сказать «уникальный материал» — значит, ничего не сказать. Это воплощённая Коломенская Тайна, будь она проклята! Эта книга из самой сердцевины Ордена Кирилла Иерусалимского. Но она требует длинных вступительных речей. Готовы ли вы слушать их?
— Ну и дураки были бы мы, если б отказались, — вылез я. — Впервые в жизни слышу об Ордене. А ведь считаю себя коломенцем.
— Я не скажу, что совсем ничего не слышал, — заметил Фома. — Не скажу. Но от дополнительных сведений отказываться не стану.
— Да уж, — добавила Ирэна.
Марк поглядел на нас с грустью и опасением.
— В таком случае скажем несколько слов о происхождении рукописи. Но стоит ли это делать всухую?
— Действительно, — согласился Бэзил. — Ну-ка, Фома, давай.
Шампанское бухнуло из ледяного ведёрка.
Хлебнули замороженного вина, и Фома произнёс, глядя на манускрипт:
— А книга-то старая… Если не секрет — как вам вообще пришла в голову мысль заняться таким, несоветским, я бы сказал, делом, как древности Коломны?
— Стародавняя история… Всё началось с хироманта. Помнишь, Бэзил?
— Ещё бы! Митяй нас туда затащил.
Словно повеяло загробным холодом.
Слева от кафельного камина среди прочих фотографий и картин висела небольшая коричневая круглая рамка и в ней — фото улыбающегося молодого человека, прекрасного, как юный бог. Я знал, что это Митяй — друг семьи; но о нём никогда не говорили. Какая-то тягостная тайна, какая-то трагедия была связана с ним… И вдруг…
— О-о, Митяй был большой специалист на такие штуки, он умел находить чудесное.
— А я ему верил, Марк.
— А я и до сих пор верю. Во всём, что связано с Митяем, много интересного. Нет, не то слово. Много страшного, вот как я сказал бы.
— Этот хиромант — жутковатый был человек…
— Товарищ Холопьин? — сказал Марк.
— Да, Станислав Холопьин… Всё у него сбывалось! Одного только не могу понять…
— Чего, Бэзил?
— Да вот почему он велел Митяю нас обоих опасаться? Митяй нам о своём разговоре рассказал; я-то о своём промолчал. Да и ты тоже.
— Почему? — Марк пожал плечами. — Значит, от нас действительно исходила угроза. Впрочем — от кого она тогда не исходила?
— Брось! — возразил Бэзил. — Конец сороковых — это же вегетарианские времена.
