Когда я вернулась в гостиную, Бэзил уже сидел в ампирном кресле, в котором до него, согласно семейным преданиям, сиживали последовательно: Иванчин-Писарев, Гиляров-Платонов, Соколов-Микитов и Вогау-Пильняк (в этих двойных фамилиях что-то роковое).
Итак, сидя в историческом кресле, Бэзил читал Августову писанину, держа её правой рукой, а левой постукивая по ломберному столику, что является верным признаком величайшего напряжения мысли.
— Ну? — спросила я, когда он закончил чтение.
Бэзил молча протянул мне страницы и внимательно смотрел, пока я читала, усевшись на подоконнике.
— Ну? — спросил он в свою очередь.
Я пожала плечами и положила помятые листы в Мемориал, (надеюсь, Августу они не понадобятся — это копия, второй экземпляр, который Август автоматически делает в любом случае).
— Не знаю… Вроде бы талантливо написано… Но за этим текстом скрывается что-то тревожащее.
— Клиника? — предположил Бэзил.
— Да брось! Дураки так связно мысли не излагают.
Тут пришла таинственная Ирэн.
Мы всё ей рассказали.
Она прочла уже знакомый нам текст и произнесла тихим, но уверенным голосом:
— Я всегда говорила, что у Августа задатки медиума. По-моему, тут надо не психушку вызывать, а напротив, воспользоваться этим.
— Я вам «воспользуюсь»! — зарычал Бэзил, багровея. — Не сметь проводить с ним никаких этих ваших «опытов»! Если вы, засранки, сведёте парня с ума, я не знаю, что я с вами сделаю!
— Да не трогали мы его, и не будем трогать, — спокойно ответила Ирэн, расчёсывая свои роскошные пепельные волосы перед старинным зеркалом. — Мы здесь вообще ни при чём. В конце концов, это всё Август. Я самолично говорила ему, что этот его «орфизм» добром не кончится. Нет, старая добрая магия лучше. Колданёшь так, по-дедовски, оно и крепче выходит. А вся эта экзотика — ну её. А насчёт «воспользоваться» — это я имела ввиду чисто творческие проблемы. Ну, в смысле — когда представляешь себе топографию древнего города, видишь предметы, которые давно исчезли, но реально существовали — это же ведь способствует творчеству, разве не так?
— Смотрите! Я вас предупредил! — погрозил нам Бэзил и добавил с подозрением:
— «Топография»! Знаю я вас…
«Булгаковщина! Вся современная литература отравлена Булгаковым. Я не упрекаю Михаила Афанасьевича в том, что «евангелие от сатаны» даёт искажённый образ Христа. Он и не мог дать истинный образ, достаточно вспомнить время, в которое жил автор. Естественно, что он был вынужден замаскировать Христа под убогого Иешуа га-Ноцри. Думаю, что подспудно автор надеялся на публикацию и засылал робкого Иешуа как троянского коня, внутри которого скрыта сила Спасителя. И те, кто полюбил Иешуа, подсознательно уже готовы принять истину Евангелия.
Но разговор не об этом. Речь о том, что Булгаков — гений, и производит на читателя ошеломляющее впечатление. И от такого потрясения трудно избавиться. Как ни возьмешь, какого фантаста — обязательно так и норовит вести повествование в двух временных пластах.
Булгаковщина! Родовая травма современной литературы.
Вот пример того, как гениальность порождает армию эпигонов.
Просто чума какая-то!»
Книга вторая. ЧУМА. Коломна, 1654 год
У него ещё оставалось время до вечерней; отошла ужасная исповедь, закончилась бесконечная панихида. Но перед глазами стояли ещё ряды телег, на них лежали чумные — и когда батюшка подходил с епитрахилью и крестом, — полумёртвые хрипло, в предсмертном бреду, извергали свои грехи. Последняя исповедь. А некоторые уже ничего не говорили. И почти нельзя было отличить их от мертвецов. Страшные, чёрные, раздутые, трупы лежали тут же.
Отец Сергий даже не поверил, что требы закончились. Он-то думал, что придётся пробыть в Соборе целый день, и сказал Елене, чтобы не ждала.
А теперь у него оставалось время до вечерни. Но домой батюшка не пошёл. Забежал в поварню, перекусил наскоро и отправился на улицы. Кремль стоял пустой и чистый. Свежий снег прикрыл чёрную грязь.
«Как саван», — подумал про себя отец Сергий, проходя через безмолвие улиц. Тянулись бесконечные заборы; калитки закрыты, следов около них не было, и тропинки не вели к ним.
Снег похрустывал под сапогами. Отец Сергий не стал заходить в мёртвый Успенский монастырь, обошёл его бревенчатую ограду и оказался у Наугольной Башни.
Вход в неё был открыт, зиял чернотой. И следов около входа не было.
И удивительное дело! — одновременно почувствовал молодой священник — и непреодолимое желание войти в чёрную арку, и — невидимую непонятную призрачную преграду, закрывающую вход, отталкивающую прочь.
— Что за нечисть! — пробормотал батюшка, перекрестился и вошёл в черноту, как сквозь туман, как через водяное зеркало.
И что-то изменилось. Он пока не понимал — что, но чувство внезапной перемены было разительным. Как будто чёрное безмолвие обрело душу и, живое, рассматривало пришельца.
— Кто здесь? — не своим голосом спросил иерей.
Тишина.
