Эдвард Блейк теперь сидел на постели. Лохмы вздыбились гребешком, он стал похож на всполошенную драчливую птицу. Спросил, ухмыляясь:
— А вдруг я тебя не послушаюсь? Ну что ты мне сделаешь? Эрик ответил мрачно:
— Сделать я ничего не могу.
— Мог бы, например, Мэри выложить все свои соображения на этот счет.
— Она не поймет.
Долго молчали. Эдвард Блейк курил, бледно сам себе улыбался. Наконец сказал:
— Подозреваю, Эрик, такого мерзавца, как я, ты еще в жизни не видывал?
— Я вас не считаю мерзавцем. Просто вы слабый. Эдвард широко улыбнулся.
— Значит, ты не слишком меня осуждаешь?
— Не осуждаю совсем. М-м-мне дела нет до вашего п-п-пове-дения.
— Если только оно не влияет на Мориса? — Да.
— Но скажи, Эрик, — мне вот интересно. Если я не мерзавец, ты, наверно, меня считаешь слегка сумасшедшим?
Эрик сам чувствовал, как багровеет. Промямлил сконфуженно:
— Я знаю, вы хлебнули лиха на войне.
— Не я один. Эрик промолчал.
— Думаешь, пора взять себя в руки?
— По крайней мере, — он вовсе не хотел никого обижать, — можно бы сделать над собой усилие.
Очень его удивив, Эдвард Блейк улыбнулся:
— Да, война, пожалуй, постепенно устаревает в качестве оправдания, а? — Бросил окурок в кофейную чашку. Прибавил: — Н-да, едва ли я с чистой совестью могу тебе обещать, что исправлюсь. Но постараюсь держаться подальше от Мориса. Идет?
— Если вы это серьезно.
— Даю тебе слово чести. Хотя да, я ж совсем забыл. С твоей точки зрения, у меня ее нет.
Эрик не стал отвечать. Тот вдруг изменил тон:
— Эрик, твой отец был мой единственный настоящий друг. Глупо, по-моему, нам с тобой быть врагами.
— Я вам не враг.
Эдвард Блейк скроил гримасу.
— Н-да, не так уж сильно сказано, а? Ну, я-то, во всяком случае, восхищаюсь тобой.
— Я в-в-в вашем восхищении н-н-не нуждаюсь! — Эрик выкрикнул детским голосом. Вскочил на ноги. Весь трясясь, бесясь на себя, чувствуя, что вот-вот разревется. — М-м-мне п-п-пора, — он пробормотал. Схватил книги, плащ, слепо кинулся к двери.
— Всего хорошего! — крикнул Эдвард Блейк ему вслед. — И спасибо, что разбудил.
В тот вечер Маргарет была в мастерской. Раздался бешеный стук в дверь.
— Слава Богу, ты тут!
— Эдвард, Господи, да что случилось?
Он, шатаясь, прошел по комнате, свалился, как куль, на диван. Медленно поднял на нее взгляд с туманной усмешкой:
— С чего так переполошилась? Ну, перебрал немного.
Но Маргарет поняла, что не просто он перебрал. И сказала бодро, тем голосом, какой усвоила еще со времен Красного Креста, еще с войны:
— Ничего-ничего. Мы сейчас. Ноги надо повыше. Кофейку черного приготовить?
— О Господи! Если можно!
Она кинулась на кухню, вернулась с чашками. Сперва Эдвард лежал с закрытыми глазами. Потом открыл, стал на нее смотреть. Она так проворно двигалась. Мигом приготовила кофе. На удивление быстро. Маргарет — о, Маргарет не застигнешь врасплох. И раньше, бывало, ему кофеек варила.
— Вот, пожалуйста, — она улыбнулась.
Он попытался приподняться на локте. Рухнул со стоном.
— Я совсем ни в дугу.
— Дай-ка я.
Улыбаясь, бережным, сильным и ловким движением поддела его под спину, поднесла чашку ему к губам. Пил он жадно. Потом откинулся. Она села на край дивана и ему улыбалась. Взгляд у него прояснел.
— Маргарет.
— Да, Эдвард.
— Хочу задать тебе один вопрос.
— Валяй.
— Почему, — Эдвард выговаривал слова с этой своей особенной старательностью, — почему, черт побери, ты так ко мне добра?
— Так уж и добра?
— Да. А почему, одному Богу известно. Мне тоже хотелось бы знать.
Она отвела взгляд.
— И это так важно?
Но говорила она очень тихо, почти шептала. И Эдвард вдруг рванулся, бешено, будто высвобождаясь из пут. Приподнялся на локте. Почти заорал:
— Маргарет!
— Да, ну чего ты?
— Увези меня отсюда. Она улыбалась.
— Куда?
— Неважно. Куда хочешь. Подальше от этого проклятого города. От этой жуткой страны.
— Ладно.
— Увезешь? Обещаешь?
— Ну да, — она его успокоила. — Ну конечно.
— Когда?
— Как только получится.
— Завтра?
— Завтра не выйдет.
— Но скоро? — Да.
— Слава Богу!
Он приподнялся, повернулся, уронил голову ей в колени. И смотрел на нее снизу вверх со странной, мальчишеской, несчастной улыбкой.
— Но ты это серьезно?
— Конечно, милый. Если ты это серьезно.
Секунду он лежал не шевелясь. Потом выговорил, очень отчетливо, как будто про себя, как будто совсем протрезвел:
— Не знаю, выдержишь ли ты.
— Я постараюсь, — сказала Маргарет, а пальцы уже сами бежали по его волосам. Она на него не смотрела. У нее дрожали губы. В глазах стояли слезы. Вот он и сказал. Наконец.
Как узник, связанный перед пыткой, Эрик лежал неподвижно, сжав кулаки, на своей узкой постели. Врун! Лицемер! Жулик! Он бешено смотрел в темный потолок. Просто приревновал. Все из-за ревности, все!
Да я в десять тысяч раз хуже Эдварда, думал Эрик. В миллион раз хуже.
И как меня только земля носит.
Спустя три недели с лишним Эрик получил открытку, судя по штемпелю, с юга Франции. Под небом цвета клубничного мороженого мрел пронзительно синий залив. С одного краю небо чуть наползло на море, серо-буро-малиновым вымазав горизонт.
Текст был краток:
