Мемуары полностью

Я считаю « Крик» главной своей работой, и его неудача на Бродвее не изменила эту мою личную оценку, особенно после того, как в период между постановкой и публикацией мне удалось убрать изъяны, мешавшие пьесе, и улучшить начальный монолог, искалеченный во время раскола между мной и режиссером, который я отказался переписывать, когда был в Вашингтоне. Мое отношение к режиссеру стало еще хуже после некоторых его авторитарных замашек. Я до сих пор убежден, что Женевьева Бюжоль вместе с Майклом Йорком могли бы придать пьесе притягательную силу, чтобы удержать «Крик» на Бродвее, пока он не найдет свою публику. Кара Дафф-Маккормик — одаренная молодая актриса, но ее имени и ее присутствия на сцене недостаточно, учитывая совершенно особые требования, предъявляемые «Криком».Во время антракта на премьерном спектакле в театре «Лисеум» я слышал, как кто-то, спускаясь с балкона, говорил, что спектакль во время чикагского прогона год тому назад смотрелся гораздо лучше; я повернулся к этому незнакомцу и сказал ему: «Спасибо, я тоже так думаю».

И тем не менее на премьере пьеса держала публику; в зале не было ни кашля, ни ерзанья; царила атмосфера внимательной серьезности. Однако, я почувствовал, что спектакль обречен и заказал лимузин — забрать меня из театра за полчаса до занавеса и отвезти меня (с другом) в аэропорт Ла-Гардия, на ночной рейс в Майами. Я понимал, что актерам устроят овацию, вполне заслуженную обоими. Что бедный Майкл устал как собака. Что малышка Кара держалась, как Троя, и что она единственная — из всех участников спектакля, кроме автора — понимала и любила смысл пьесы. Вне сцены ее часто увлекали эмоции, и как-то за обедом в Вашингтоне она повернулась ко мне и сказала: «Я думаю, что это лучшая пьеса из всех когда-либо написанных».

Она вспыхнула, когда я засмеялся в ответ на эту юношескую экстравагантность чувств.

Но Боже мой, как мне не хватает этой юношеской экстравагантности откликов — дыхания жизни для меня!

Ежедневные газеты Манхэттена не убивали пьесу, нельзя сказать, что после них публика бросалась покупать билеты, но и признаков желания уничтожить пьесу в них не было.

Клайв Барнс был осторожно уважителен. Телеотзывами — за исключением Леонарда Харриса — я пренебрег. Кажется, в целом они были отрицательными.

Сказать, что я пренебрег телевизионными отзывами — едва ли полная правда. Как я мог пренебрегать отзывами, которые означали жизнь или смерть спектакля? Я только хочу сказать, что не особенно ценю критиков с телевизионного экрана. Однако не я, а Меррик не пустил их на манхэттенскую премьеру.

Целый год, не меньше, я отходил от постановки в «Лисеуме». Подозреваю, что и до сих пор не отошел, и что мои слабые потуги закончить «Знак Батареи Красного Дьявола»и еще одну пьесу, «Это есть» — только шрамы, оставшиеся от годовалой раны и долгого, изнурительного кровотечения.

Внезапно человек может собраться и снова начать жить — другой альтернативы, кроме смерти, в моем случае нет…

Я неожиданно начал корректировать то, что с течением времени осознал, как главный структурный изъян «Предупреждения малым кораблям» — длинный монолог бармена Монка непосредственно после длинного монолога Квентина, сценариста-гомосексуалиста — самого эффектного места в пьесе; поскольку значение пьесы — в словах, речь Квентина является кульминацией, по крайней мере — первого акта. За последние несколько дней я сделал три варианта, написал Монку начальный монолог и заставил его открывать бар. Это придало пьесе форму: она начинается с того, что Монк открывает свое заведение один, напуганный своей стенокардией, а в конце закрывает его, согласившись на компанию — faute de mieux [89]— жалкой, всеми заброшенной Вайолет, которую в конце ему удается заставить принять душ.

Я понимаю, насколько я, как драматург, старомоден в своем стремлении к классической форме, но меня это нисколько не смущает, поскольку я чувствую, что отсутствие формы почти всегда — если не всегда — так же не удовлетворяет публику, как не удовлетворяет меня. Я продолжаю считать « Кошку» лучшей из моих длинных пьес, потому что в ней соблюдено классическое единство времени и места, и по-королевски величествен Большой Па. Хотя здесь я противоречу сам себе. Я ведь часто писал о людях вообще без всякого величия — по крайней мере, на поверхности. Я писал о «маленьких людях». Но действительно ли они «маленькие»? Иногда я думаю, что существует только маленькое понимание людей. Живущий, чувствующий с такой интенсивностью человек не может быть маленьким — если измерить всю его глубину, то окажется, что любой из этих «маленьких людей» живет так напряженно, что я могу это напряжение использовать, как писатель.

Была ли Бланш «маленьким человеком»? Конечно, нет. Она была демоническим созданием, интенсивность ее чувств оказалась слишком высока для нее, чтобы не соскользнуть в безумие. А мисс Альма? Она была «маленьким человеком»? Конечно, нет. Ее страсть придала ценность всей драме — как и опере Ли Хойби.