Лионель стоял, скрестив руки.
«Ты не хочешь обнять брата!» – гневно воскликнул старик.
Под умоляющим взором матери Лионель послушался, но после объятия грязь и вино, которые испачкали одежды Жерара, оставили следы на кольчуге юного рыцаря, и он, позвав пажа, сказал пренебрежительно:
«Сотри эту грязь и это вино, самая чистая сталь ржавеет, если с нее сразу не смыть подобные пятна, и однажды благородные доспехи, разъеденные ржавчиной, уже не смогут защитить своего хозяина».
Невозможно было возразить против просьбы Лионеля, но Хьюго легко почуял, что кольчуга намекала на имя владельцев Рокмюр и что то было горьким предупреждением об опасности, которая грозит ему из-за поведения Жерара. Хьюго бросил на младшего сына взгляд, полный ненависти, тогда как Эрмессинда принялась накрывать на стол, чтобы отвлечь внимание других, а Аликс украдкой смахнула слезу. Тем временем Жерар слонялся по зале, громким голосом отпуская сальные шуточки миловидным служанкам. Хьюго молчал и терпеливо сносил наглость сына, лишь бы не делать ему замечаний перед Эрмессиндой и Лионелем.
Наконец стол был готов, каждый занял свое место. Жерар тоже сел к столу, хотя ему вовсе не хотелось есть, и через несколько минут заснул, уронив голову на стол. Во время ужина Лионель внимательно следил за матерью, тогда как Аликс, красная от стыда и возмущения, молча глотала слезы. Когда наконец настало время расходиться, Хьюго поднялся и сделал знак, понятный трем или четырем слугам, для которых этот немой приказ не был в новинку: они взяли Жерара под руки и понесли его к выходу из залы. Хьюго пальцем указал им на дверь, которая вела в спальню Аликс. Аликс же, поглощенная чувством унижения, ничего не заметила, и только когда слуги уже собирались пройти через дверь, которая вела в ее покои, она резко встала и громко крикнула:
«Только не ко мне! Не ко мне! Несите его на конюшню!»
Старый Хьюго пронзил ее взглядом:
«Вашего мужа? Вашего мужа?»
«Пьяницу», – ответила она с непреодолимым отвращением и бросилась вон.
Эрмессинда и Лионель оказались у нее на пути. Эрмессинда попыталась заговорить с ней, чтобы успокоить, но Аликс, оттолкнув ее, с яростью прошептала:
«Оставьте меня, оставьте и вы, и ваш сын».
Возможно, Аликс имела в виду Лионеля, но Лионель, который даже не шевельнулся, решил, что речь идет о Жераре, и сказал:
«Ее сын? Он не сын ей, сударыня».
При этих словах, как будто звук голоса Лионеля, впервые обратившегося к ней, произвел в ее душе неожиданный переворот, Аликс обернулась и приказала слугам:
«Отец прав, Жерар – мой муж, любовь должна прощать такие пустяки. Идите сюда».
Слуги подчинились, она пропустила их вперед и вышла вслед за ними, бросив на Лионеля взгляд, полный вызова.
Лионель замер, глядя на дверь, в которую вошла Аликс, а Хьюго наблюдал, как побледнел его младший сын и как сжались его губы. Старик не двинулся с места, не подал ни одного знака, но если бы кто-нибудь был рядом с ним, то услышал бы его глухой шепот:
«Да, это правда».
Мгновение спустя, как бы подчинившись мысли, которая заставила его произнести эти слова, он приказал слугам удалиться. Лионель и Эрмессинда остались с ним, и тогда Хьюго обратился к сыну:
«Ступайте, Лионель, ваша мать поговорит с вами чуть позже».
Лионель вышел, Эрмессинда осталась с мужем один на один, можно сказать, редкое и опасное для нее событие, так как она одновременно была поражена и дрожала. Хьюго, едва дождавшись, пока стихли шаги тех, кто уходил, указал пальцем на дверь, через которую вышел Лионель, как бы не желая называть сына по имени, и громко вскричал:
«Чтобы завтра духу его не было в замке!»
«Кого?.. Лионеля?»
«Завтра, до восхода солнца».
«Лионель!» – с ужасом повторила Эрмессинда.
«И будь проклят тот день, когда он вернулся, и тот день, когда он родился», – взорвался Хьюго.
Эрмессинда опустила голову, а старик клокотал от ярости и топал ногами. Эрмессинда, казалось, была раздавлена, но осмелилась наконец тихо спросить:
«Чем он провинился, чтобы так сурово обходиться с ним?»
Хьюго не ответил, его молчание ободрило Эрмессинду, и она заговорила более доверительным тоном:
«Разве его вина в том, что он стал свидетелем сцены, которая очень часто происходит в нашем доме?»
«Нет, нет, – с горечью ответил старик, – но я не хочу, чтобы этот дом увидел сцену еще более постыдную».
«Я не понимаю вас», – поразилась Эрмессинда.
«Мать Лионеля, – громовым голосом вскричал Хьюго, – ты меня не понимаешь?»
Эрмессинда снова опустила голову и прошептала, запинаясь:
«Я помню все, что было в прошлом, сеньор, но не знаю, что вы видите в будущем».
«Послушай же меня, Эрмессинда, – старик смягчился, – ты испортила мою старость и поселила в моей душе отчаяние из-за неотомщенного оскорбления, но и я тебя сделал несчастной. Вот уже двадцать два года ты льешь слезы, я устал от моей и твоей боли, так послушай меня: Лионель любит Аликс».
«Он не знаком с ней, он видел ее впервые сегодня вечером».
«Он знает ее давно, уже полтора года…»
– Вот они, те самые полтора года! – воскликнул поэт, прерывая рассказ, за которым с совершенно особым вниманием следил Луицци.
