Говорят, что сверхчеловеческое существо на огненном коне увлекло за собой кобылицу и тихо говорило с несчастным, уводя его в поля, затем, когда договор был заключен и Лионель подтвердил его, сбросив в грязь свои шпоры, плюнув на повстречавшийся крест и оросив шпагу кровью матери, кобылица остановилась без сил, а жеребцы, которые по-прежнему преследовали ее, рухнули рядом.
Когда Лионель пришел в себя, его мать уже скончалась, но Аликс была еще жива.
Луицци слушал ужасную историю, душа его похолодела, лицо побледнело, даже поэта захватил зловещий голос рассказчика, но в этот момент он очнулся и спросил Дьявола:
– Как, сударь, Аликс не погибла?
– Нет, ведь ей было суждено дать жизнь первенцу в этом роду, замешанном на прелюбодеянии и кровосмешении, сыну Лионеля, внуку генуэзца Цицули.
– А! Понятно, – сказал поэт, – в самом деле вы правы, баллада нуждалась в развязке. Я говорю баллада, поскольку, как вы понимаете, подобная развязка невозможна в театре, разве что у Франкони. А слышно ли что-нибудь еще в истории края о семействе де Рокмюр?
– Нет, их род угас вместе с Хьюго и Жераром.
– А с этим Лионелем или его сыном, с ними ничего не сделали?
– Говорят, – ответил Дьявол, – что в этой скачке они перенеслись меньше чем за час в самое сердце Лангедока.
– Значит, Рокмюры есть в Лангедоке?
– Не думаю, так как сын Лионеля согласно договору с Дьяволом должен был взять фамилию деда, составив себе имя из ее букв.
– И что это за имя?
– Подумайте, что можно придумать из Цицули.
Луицци в ужасе от услышанной истории и от того, что в результате этой беспощадной борьбы Лионель стал его предком, вскричал почти непроизвольно:
– Нет, нет, в Лангедоке нет ничего похожего на эту фамилию.
– Прошу прощения, – возразил рассказчик, – но одно имя все-таки есть. И если господин, который любит живописные истории, доберется до Тулузы, то я бы посоветовал ему заглянуть в публичную библиотеку. Там, в уголке, налево от входа, в самой глубине полки, он найдет небольшую рукопись на провансальском языке. Его звали…
– Какая разница, как его звали? – живо прервал Дьявола Луицци. – Что стало с этим сыном Лионеля?
– В соответствии с договором с Дьяволом у него было десять лет, чтобы выбрать то, что принесло бы ему счастье и избавило от проклятия.
– И что же он выбрал?
– Ничего, пустился по воле волн – богатый и беззаботный авантюрист, он опомнился, когда десять лет уже прошли и у него уже не осталось времени.
При этих словах Луицци содрогнулся и, повинуясь снедавшим его страхам, воскликнул, как будто только что проснулся:
– Какое сегодня число?
– Первое сентября тысяча восемьсот тридцать…
– Три месяца! У меня только три месяца, – пробормотал Луицци.
Он погрузился в тяжкие раздумья. Только три месяца, чтобы выбрать, разве этого мало, чтобы узнать мир, пусть не на собственном опыте, но хотя бы из рассказов Сатаны?
Тем временем поэт и его попутчик, как два модных литератора, продолжали обсуждать, нельзя ли извлечь из этой истории какую-нибудь драму или водевиль.
Когда барон вновь прислушался к их разговору, дилижанс остановился, Сатана спустился вниз и на прощание сказал:
– Прошу прощения за мою болтливость, я конечно же наскучил вам своей историей, но чем еще заняться в дороге, как не рассказами?
Луицци, обрадовавшись возможности остаться с Дьяволом наедине, последовал за ним. Когда они несколько отдалились от дилижанса, Луицци сделал знак следовать за ним, и Дьявол повиновался, сказав:
– Я вас понимаю, господин де Луицци, мой рассказ мог причинить вам боль, и вы несомненно можете потребовать сатисфакции, но моя профессия не позволяет мне принимать участия в дуэлях, тем более против вас.
– Несчастный! – с угрозой вскричал Луицци, убежденный, что говорит с Дьяволом, который насмехается над ним.
– Ваши угрозы бесполезны, сударь. Я священник, и если в прошлом мое поведение и было скандальным, то ныне я, полагаю, достаточно искупил его уединением и жизнью, посвященной кропотливым изысканиям.
– Что значит эта шутка? – Арман был в ярости.
– Я возвращался из Парижа в деревню, где я служу кюре, я встретил этого молодого безумца, который знает вас, я воспользовался моим платьем, которое скрывало мое занятие, чтобы показать ему, до какой печальной жестокости может дойти эта литературная мания, которая живет лишь кровосмешением, убийствами и кровью, и рассказал ему эту легенду, которую действительно прочитал, когда изучал теологию в Тулузе и интересовался историей этого края в библиотеке Тулузы.
– Но эта история, – Луицци был ошеломлен спокойствием собеседника, – эта история?..
– Говорят, это история вашей семьи, поскольку из Цицули можно составить Луицци, но, признаюсь вам, я был поражен не столько тем, что вы ее не знаете, сколько тем впечатлением, которое она, похоже, произвела на вас.
Барон почувствовал, как его охватывает сомнение в собственном рассудке, и попятился:
– Так вы тоже меня знаете?
– Я вас знаю уже очень давно, господин барон, нас познакомило несчастье, которое должно тяжким грузом лежать на нашей с вами совести.
