«Я поддержал бы их от чистого сердца и по убеждению, клянусь вам, так как я сам из народа, и я живо ощущаю бесконечную несправедливость по отношению к нему».
«В таком случае, сударь, – попросил Дано, – позвольте мне присоединиться к избирателю, который составил это письмо…»
«Нет, нет! – запротестовал банкир. – Если бы я решился на подобное, то я не хотел бы, чтобы прозвучало его имя. Этот смельчак был неосторожен, он не имел дурных намерений, но его имя в деловом мире не столь безупречно, как, например, ваше».
«Я обязан вам, господин Дюран, тем, что мое имя осталось уважаемым, и я поставлю его, если вы позволите, под этим письмом».
«Да, – с безразличным видом согласился банкир, – ваше имя привлекло бы множество других».
«Не мое, а ваше, господин Дюран, и если я представлю это письмо на подпись моим партнерам, они не колеблясь подпишут его тоже».
«Если бы такое письмо подписали многие избиратели, то, несомненно, я бы решился пойти вперед, это вдохновило бы меня, это…»
«Обещаю вам двести подписей через два дня!» – вскричал предприниматель, воодушевленный желанием отблагодарить Матье Дюрана.
«Это слишком много…» – засомневался банкир.
«Позвольте мне попытаться».
«Возможно, ваши усилия будут напрасны…»
«Это мое дело, господин Дюран, только мое». – Господин Дано был горд тем, что одержал победу над скромностью банкира.
«Тогда делайте ваше дело, – улыбнулся Матье Дюран. – Но поскольку вы заставили меня, то я хочу, чтобы все знали: я обращаюсь к народу, я дитя народа, и именно от него я хочу получить мой мандат, и именно ему я намерен служить».
«Да, сударь, да, и вы увидите, как благодарен будет народ».
«Хорошо, мой любезный господин Дано, спрячем эту бумагу и не будем больше об этом. Вы ведь никогда не были в моем поместье, позвольте мне показать вам его, вы сумеете оценить такие значительные постройки, это тоже ваше дело».
Целый час банкир и строитель прогуливались по великолепному парку, составленному из самых редких деревьев, с прекрасными водоемами и ухоженными газонами. Они дошли до главного особняка банкира, до бывшего княжеского владения, которое раньше принадлежало одному из самых влиятельных семейств Франции, здесь еще сохранились средневековые рвы и подъемные мосты, которые опускались теперь только перед человеком из народа, перед Матье Дюраном.
– И письмо сочинил этот самый Матье Дюран, – сказал поэт, – и этот самый Матье Дюран так ловко подсунул его на подпись Дано. Мне кажется, проделка удалась.
– Но она не была литературной: обычно в литературе скорее подписывают то, что написано другими, чем дают на подпись то, что написали.
– Это клевета на литературу, сударь, – заявил поэт Дьяволу.
– Так же как портрет Матье Дюрана сойдет за клевету на финансистов, – ухмыльнулся Сатана. – Когда на улице кричат: «Вор!», очень многие прохожие оборачиваются.
Луицци с любопытством прислушивался к спору между Дьяволом и поэтом, но литератор вдруг умолк, и Дьявол продолжил:
– Когда наступил вечер, все те, о ком я рассказывал, оказались на балу у господина де Фавьери, и среди самых прекрасных дам, которые заполнили гостиные, выделялась юная госпожа Дельфина Дюран, сидевшая рядом с госпожой Флорой Фавьери. Дочь господина Фавьери была высокой брюнеткой, серьезной, скрывавшей собственную страстность под ледяной и высокомерной маской. Дельфина была миниатюрной, белокурой, грациозной, она выказывала презрение только в ответ на дерзость. Первая создавала впечатление, что она опирается на силу воли, которую вынашивает в себе, вторая – позволяла догадываться, что ее непреклонность лишь следствие послушания, которое сопровождало ее всю жизнь. Флора казалась одарена характером от природы, характер Дельфины являлся следствием ее положения.
В результате, несмотря на несхожесть характеров, они были единодушны во всем, чего касались в разговоре. Сначала они похвалили друг друга за элегантность туалетов, затем обсудили торговцев самыми модными нарядами, решили, что королевой модисток несомненно является мадемуазель Александрина с улицы Ришелье. Затем они естественно перешли к следующему пункту программы бесед на балу. Девушки позабавились, выискивая смешное в дамах, попадавшихся им на глаза, и повеселились на счет мужчин, которые проходили перед ними, как на параде. Их беседу прервал господин де Фавьери. Он приблизился к дочери и сказал ей тем итальянским, насмешливым и ласковым тоном, который заставляет сомневаться в значении произносимых слов:
«Флора, я хочу лично представить вам господина Артура де Лозере, о котором я говорил вам».
Флора ответила на приветствие Артура легким наклоном головы и непроницаемой улыбкой, Артур со своей стороны поклонился Дельфине Дюран как старой знакомой, но в то же время очень сдержанно.
Едва он отошел, как Дельфина спросила у Флоры:
«Вы принимаете Артура де Лозере?»
«Да», – с насмешливой снисходительностью ответила Флора.
«А-а! – вздохнула Дельфина. – И вы давно его знаете?»
«Я вижу его в первый раз».
«И… как вы его находите?»
«Но, – Флора обернулась к Дельфине, – не знаю. Я его не разглядела».
