По мере того, как кураж покидал графа, к нему возвращалась способность рассуждать. Теперь его раздражала уже не боязнь превратиться в посмешище, толкнувшая его на чудовищные угрозы, а то, что он должен стереть само воспоминание о них. Ни графиня, ни Луицци не могли покинуть будуар после того, что он им сказал. Именно это соображение терзало графа, но яростная решимость, руководившая им в их долгом споре, так и не вернулась к нему. Он с ужасом признался сам себе, что теперь должен убить их по необходимости, а не в приступе гнева, и, разозлившись на самого себя, он внезапно снова закричал, как человек, желающий оглушить себя собственным криком и возбудить беспорядочными движениями:
— Ну же, барон! Ну же, сударыня! Вы сами этого хотели, пусть исполнится ваша воля!
С этими словами граф направил дуло одного из пистолетов на барона, тот вскрикнул и попятился.
— А! Вам страшно. — Несмотря ни на что, господин де Серни не достиг той степени безумия, которая необходима для убийства, и быстро ухватился за первый попавшийся предлог.
— Страшно? — Барон преодолел приступ слабости. — Нет, господин граф! Но есть опасности, к которым любой человек не готов, вероломное предумышленное убийство — из их числа.
— Ладно! — вдруг успокоился граф. — Вы оба можете спастись. Все, о чем я вам только что говорил, вы должны осуществить таким образом, чтобы меня удовлетворить. Вот что нужно сделать: госпожа напишет вам несколько любовных писем, датированных разными числами, слушайте хорошенько, вы ответите на эти письма так, чтобы из них можно было понять, что госпожа была вашей любовницей. Я хочу настоящую любовную переписку счастливых любовников! И в конце каждый пусть напишет мне по письму, где вы уведомите меня, что вы направляете мне эту корреспонденцию и просите о помиловании вас обоих — одного как подлеца, другую как бесчестную женщину. Как только эти свидетельства будут у меня в руках, я дарую вам жизнь и выпущу вас на свободу, если это вас устраивает.
— Никогда! — закричал барон.
— Не спорьте! — резко перебил его граф. — Даю вам час, чтобы подумать и согласиться с моими требованиями. Если за это время они не будут выполнены, значит, вы согласны умереть. Что касается аббата Молине, — добавил он, бросая туфлю на пол, — я знаю средство заставить его молчать.
Граф тотчас вышел, оставив графиню и Луицци одних.
Едва они остались наедине, графиня поднялась, закрыла дверь изнутри на щеколду, потом повернулась к Луицци. С безумной и страшной решимостью она встала перед ним и спросила:
— Итак, господин барон, что вы рассчитываете делать?
— Для себя — ничего, сударыня, — заявил барон, — для вас — все.
— Это не ответ, сударь. Никто из нас не сможет спастись, не уронив чести. Если мы и выйдем отсюда, то вы — с репутацией труса, а я — с клеймом падшей женщины. Готовы ли вы пожертвовать честью?
— Осмелитесь ли вы принести в жертву свою?
— Речь не обо мне, сударь, мы не на равных с вами: останусь я жить или умру, все равно моя репутация погибла. Муж, обвинив меня в супружеской измене, получит повод безнаказанно осуществить замышляемое преступление, ведь в этом случае закон на его стороне. Вы… в лучшем положении, смерть не опозорит вас… за то, что вы были моим любовником, никто вас не осудит.
Луицци молчал. Множество мыслей, соответствующих состоянию его души, беспорядочно крутились в его голове.
— Ответьте, сударь, — потребовала графиня, — вы согласны писать эти письма?
— Нет, — откликнулся Луицци, — нет, я не намерен покупать жизнь ценой вашей чести.
— Скорее, согласитесь, вашей. — Графиня внимательно посмотрела на него.
— Как вам угодно, сударыня, — подтвердил барон. — Я не намерен покупать жизнь ценой моей чести.
— Значит, придется умереть, — госпожа де Серни опустила голову, — умереть невинной… невинной и обесчещенной.
Графиня с безнадежным видом упала в кресло. Барон взглянул на нее, никогда Леони не казалась ему такой прелестной. Он приблизился к ней:
— И жизнь и смерть имеют для нас одну цену. Вам выбирать.
Госпожа де Серни смерила его пристальным взглядом, как будто хотела понять, что творится в сердце Луицци, затем поднялась и медленно произнесла, чтобы каждое из ее слов хорошенько дошло до его сознания:
— Вы подчинитесь моему выбору, каким бы он ни был, сударь?
Барон задумался и наконец решительно заявил:
— Подчинюсь.
— Тогда давайте писать, сударь, — заключила графиня.
— Давайте. — Луицци глубоко вздохнул, он был в таком замешательстве, что не понимал, ради чего соглашается на это трусливое решение — ради себя или ради графини.
— Начнем. — Госпожа де Серни открыла изящный секретер. — Пишите, сударь, я думаю, вряд ли женщина первой начинает любовную переписку.
Луицци сел за покрытую бархатом столешницу, взял перо, но, вместо того чтобы писать, глубоко задумался.
— В чем дело, сударь? — удивилась госпожа де Серни. — Вы отказываетесь спасти меня?
