Луицци присмотрелся, стараясь определить, кто это. Ему казалось, он знает говорящего, но никак не может его вспомнить. Однако, кем бы он ни был, Арман не желал вступать в длинный разговор:
— Я забыл свое и продрог. Я заплачу вам столько, что вы сможете купить десять таких же, если захотите.
— Так, так, — сказал извозчик, — значит, вы стали богаты, господин Луицци? Тем лучше, тем лучше, — добавил он, расстегивая пальто. — Не то что у нас: старик Риго разорился, бедная матушка Турникель умерла, а госпожа Пейроль, мечтавшая все отдать дочери Перес, живет с милейшим Риго в скверном домишке рядом с бывшим замком своего дяди. Они едва сводят концы с концами, господин Леме, зять госпожи Пейроль, платит им крошечную пенсию.
— А! — воскликнул Луицци. Упоминание знакомых имен позволило ему вспомнить кучера. — Малыш Пьер? Так ты уже не служишь на почте?
— Да, я все бросил и пошел кучером к папаше Риго, он надавал мне разных обещаний, а потом вынужден был от всего отказаться Это страшная история, сударь, но сцена смерти матушки Турникель была еще страшнее. Вы ведь не знаете, что госпожа Пейроль не дочь матушке Турникель?
— Как? — не поверил Луицци. — Эжени…
— Похоже, что когда-то ее ребенком украли у знатной дамы. Старуха хранила секрет до последнего дня, боясь, что девушка, которая кормила ее, уйдет. Но на пороге смерти страх попасть в ад заставил во всем сознаться.
— А она назвала имя той знатной дамы?
— Подождите, подождите, — задумался бывший ямщик, — некая госпожа де Клини… Кани… Кони… Да, Кони. Но черт ее знает, что с ней стало тридцать пять лет спустя! Ах, сударь, сударь! Ничего подобного не произошло бы, если бы вы захотели жениться на бедняжке.
— Кони! — повторил барон. — Кажется, это имя мне известно, где-то я его уже слышал.
Возможно, барон расспросил бы поподробнее Малыша Пьера, но тот подошел к экипажу и вдруг отпрянул с криком:
— О, Боже мой! Там дама, ей очень плохо.
— Ладно, ладно! — перебил барон, бросил Малышу Пьеру пять или шесть луидоров и быстро сел в карету.
Леони полностью обессилела и упала на сиденье. Луицци поднял ее и уложил, как ребенка, себе на колени, одной рукой он поддерживал ее голову, чтобы уберечь от тряски и толчков кареты, другой закутал в пальто и обнял. Он глядел на нее, бледную, замерзшую, почти умирающую.
— Леони, Леони, — шептал он, крепче прижимая ее к себе, — держись, держись.
— Спасибо, спасибо! — бормотала она, сквозь полудрему. — О, как хорошо! Тепло!
Слезы навернулись на глаза Луицци: женщина, имевшая от рождения положение, богатство, блестящие способности, благодарила его за такую малость, как защиту от одолевшего ее холода. Он прижал ее сильнее к груди, обнял, как будто хотел закрыть собой все ее тело, и, наклонившись, поцеловал в ледяной лоб.
Леони осторожно высвободила руки из-под пальто, обняла Армана за шею, повисла на нем и нежно прошептала, не открывая глаз:
— Ты любишь меня, правда ведь, любишь?
— Да, Леони, да, я люблю тебя!… И, Бог тому свидетель, я умру раньше, чем подумаю разлюбить самую достойную и самую святую из женщин.
— Спасибо! Спасибо! — лепетала Леони. — Ты меня не бросишь, правда?
— О Леони, молчи! Как же я тебя брошу? Никогда!.. Никогда!..
Графиня приоткрыла глаза, направив помутневший взгляд, свидетельствовавший о жестоком ознобе, на барона, и промолвила:
— Так ты меня любишь, правда? И если я умру, не станешь меня презирать?
— Леони! Леони! — Граф не останавливал слез, льющихся на лицо графини. — Зачем ты говоришь о смерти? О! Как ты страдаешь!
— Нет… ведь ты любишь меня! Говори со мной, говори… От твоих слов мне лучше.
Леони отпустила шею барона, взяла его руку и приложила к сердцу. Спокойно, угасающим понемногу голосом, теряя силы, страдая от боли и жара, она продолжала бормотать:
— Люби меня… люби меня… люби меня крепко… тебе не придется долго меня любить… нет, не долго… и все же я счастлива… счастлива так… очень счастлива… Арман, я люблю тебя!..
Она прижимала руку Армана к сердцу, но по мере того, как речь ее затухала, руки ее тоже слабели, а потом руки опустились, голова откинулась, и графиня, казалось, погрузилась в забытье.
Глядя на нее, первый раз в жизни Луицци почувствовал, как в его сердце шевельнулось нечто сродни любви, которая приходит в последние годы юности и делает мужчину мужчиной. Такая любовь защищает и приносит себя в жертву, опирается на веру в себя и не тревожится о будущем, поскольку в ее основе лежат честь и долг, которыми ни один настоящий мужчина не способен поступиться.
Святая и чистая любовь, не имеющая ничего общего ни с ослеплением доверчивой и мечтательной влюбленностью подростка, ни с пылкостью и страстностью юноши, а любовь, знающая о предстоящей борьбе, о жертвах, которые ей нужно принести, о постоянстве, которое нужно проявить. Такая любовь принимает борьбу с отвагой, берет на себя жертвы с радостью и становится сильнее от собственного счастья и еще больше от счастья, приносимого другому.
