Когда я поступал в «Щуку» (Театральное училище имени Б. В. Щукина), Игорь Золотовицкий мне помочь никак не мог: он переходил в 9-й класс Ташкентской средней школы, а до поступления в «Щуку» Жени Князева (теперешнего ректора) оставалось три года. Поэтому пришлось все делать самому… папе.
Меня натаскивал на басню-стихи-прозу сам Дмитрий Николаевич Журавлев, чтец от Бога!
Со мной занимался Михаил Козаков! Однажды он открыл какой-то том и сказал:
— На вот, выучи это стихотворение.
— Хорошо, — кивнул я, засовывая книгу в сумку.
— Зачем ты забираешь книгу?
— Чтобы учить дома.
— Как дома?! Сейчас учи!
— Не, я не смогу. Так никто не сможет.
— Да это же так просто! — кричал он, поражаясь моей тупости.
— Не, невозможно, — настаивал я.
Тогда взбешенный Козаков подвел меня к огромному книжному шкафу и сказал:
— Выбирай!
Помню, я выбрал что-то совсем унылое и длинное, какую-нибудь оду Державина, и ткнул в нее пальцем. Он ушел с книгой на кухню, вернулся через 5 (!) минут и прочитал оду без запинки на одном дыхании!
… и не мы! В общем, натасканный «богатырями», я ринулся поступать!
Прошел два тура (басня-стихи-проза), был допущен до третьего, решающего, и настала пора подавать документы (только после второго ты становишься абитуриентом). Секретарша учебной части забрала мой аттестат и стала заполнять какую-то ведомость.
— Какой у вас средний бал? — спросила она.
— 3,3, — обреченно признался я. (Средний балл тогда играл важную роль при поступлении. Он добавлялся к сумме оценок за все экзамены, и зачастую одна десятая могла решить твою судьбу.)
Девица занесла ручку, чтобы внести эти цифры в графу…
— Подождите! — неожиданно для себя воскликнул я. — Что вы пишите?!
— 3,3. Вы же сами сказали.
— Но ведь 3,3 округляется! — с надеждой попробовал я.
— ???
— 3,3 округляется до 3,5.
— А, простите, я не знала… Сейчас…
— Стойте!
— Что?!
— Что вы хотите вписать? — Остапа понесло.
— Ну, три с половиной.
— А три с половиной это сколько?
— Сколько?
— Ну… — подталкивал я.
— Четыре? — растерянно спросила девица.
— Конечно! — Я не верил своим ушам, и, что самое удивительное, своему рту.
И замороченная секретарша вписала в экзаменационную ведомость «ЧЕТЫРЕ»!
Вы думаете, я испытал радость? Возликовал? Нет! Мне вдруг стало обидно: за мои выстраданные 3,3, за все школьные мытарства, за физичку, за Мильграма… Каждая четверочка давалась с таким боем, такой кровью… чтобы эта «милая барышня» по простоте душевной… одним росчерком… всю мою жизнь…
Вы думаете, что я попросил ее исправить «мою жизнь» обратно? Нет.
Проскочил я и третий тур (помните? по блату), и начались «взрослые» экзамены! Тут уж 3,3 во всей красе! Тут уж отворяй ворота!
Сначала сочинение.
О, если бы вы, «дарагой четатиль», увидели написанное мной в «оригинале», без подсказок компьютера и без кропотливой работы редактора! Но бог вас миловал! «Вражденная граматнасть»! (Конечно, я немного утрирую катастрофу, да и моя патологически образованная мама требует, чтобы мы с папашей перестали во всех интервью хвастаться своей темнотой… Но, во-первых, вам так смешнее, а во-вторых, из песни слова не выкинешь.) Вот и моя дочь Саша подлила масла в огонь наследственного порока, написав на бумажке адрес своего института.
Накануне мы с другими абитуриентами распределили шпаргалки. Договорились, как будем их передавать, и т. д. Шпаргалки эти были маленькой темненькой фотокопией обычной страницы, и, чтобы разглядеть слова, приходилось подносить «фотокарточку» к самым глазам.
В общем, сели писать во всеоружии! Из предложенных тем моей «шпоре» соответствовала одна: «Ленин в произведениях Маяковского и Горького». И я стал писать, вернее, списывать.
Сдюжил худо-бедно, и для страховки дал Ляле Бероевой проверить (Ляля была дочкой Бероева и готовилась стать через пару лет мамой Бероева). Ляля нашла каких-то двенадцать жалких ошибок. Дал незнакомому парню — он нашел всего три (неуч!). Когда мы сочинения сдали (сдавали без подписи, чтобы нельзя было определить, где чье), ко мне подошла прекрасная Алла, библиотекарь института (блат), и спросила, с каких слов начинается мой опус. Я ответил. Через два дня результат — «3»! Позже Алла призналась, что шестнадцать ошибок она исправила, но четыре все-таки оставила «для достоверности».
Но «3» — это плохо! Даже с моим четверочным аттестатом этого мало. К тому же рассчитывать на хорошие оценки по истории и литературе я не мог.
В общем, с тяжелым сердцем я взялся за историю… Поняв, что за три дня двадцать столетий не осилить, я впал в отчаяние! И тут позвонил мой товарищ по несчастью Толя Дудник:
— Под диким секретом сказали, что если идешь на двойку, то спросят дополнительным вопросом: «Восстание Болотникова»!
Кто сказал? Кому? По какому секрету? Неважно… Главное, это мой случай!
Забросив тома учебников и энциклопедий, я стал учить «Болотникова»!
