В то же время произошел незначительный случай, вызвавший раздражение императора против парижан. Он приказал Шенье написать трагедию, которую можно было бы представить по случаю коронования. Шенье взял сюжетом «Кира», и пятый акт действительно довольно верно изображал коронование Бонапарта и всю церемонию в соборе Парижской Богоматери. Пьеса была поставлена. Старание применить ее к данному случаю было слишком подчеркнуто. Парижская публика партера, всегда независимая, освистала произведение и даже позволила себе смеяться в момент, когда Кир садится на трон. Император был недоволен; он сердился на моего мужа, которому поручено было заведование театрами, как будто Ремюза мог отвечать за одобрение публики. Тогда же и эта самая публика поняла, что может воспользоваться слабостью императора в театре, чтобы отомстить за молчание, которое ей повсюду было строжайшим образом предписано.
Сенат также устроил блестящий праздник; позднее сделал тоже и Законодательный корпус. Этот великолепный праздник состоялся 16 декабря и вовлек Париж на несколько лет в долги. Роскошный пир, фейерверки, бал, сервизы из позолоченного серебра и туалеты с позолотой, поднесенные императору и императрице, крайне льстивые речи, легенды… Часто говорят о похвалах, расточавшихся по адресу Людовика XIV в эпоху его правления; уверена, что, если бы их все собрать вместе, они не составили бы и десятой доли всего того, что выслушал Бонапарт. Я вспоминаю, как во время другого праздника, данного городом в честь императора несколько лет спустя, уже истощились все надписи, и придумали написать золотыми буквами над его троном слова из Священного Писания: «Ego sum qui sum»[66], – и никто не был этим скандализирован.
Вся Франция отдалась в то время празднествам и удовольствиям; были выбиты медали, которые затем раздавали с большой щедростью. Маршалы устроили свой праздник в зале Оперы. Этот праздник стоил по десять тысяч франков каждому маршалу. Сцену установили на одном уровне с залой. Ложи были украшены серебряным газом, освещены сверкающими люстрами. В ложах сидели дамы в роскошных нарядах; императорская фамилия расположилась на отдельной эстраде; цветы и бриллианты, богатство костюмов, великолепие двора – все это придавало празднеству много блеска.
Не было ни одной среди нас, которой не пришлось бы сделать больших расходов для всех этих церемоний. Придворным дамам было выдано 10 000 франков, чтобы их вознаградить, но этого, конечно, совсем не хватало. Расходы на коронацию дошли до четырех миллионов. Принцы и знатные иностранцы, которые находились в Париже, усердно проявляли внимание к нашим правителям, а император, со своей стороны, прилагал старания, чтобы оказать им честь.
Принц Людвиг Баденский был тогда еще очень молод, сильно стеснялся и старался держаться в тени. А князь-примас [Дальберг], которому исполнилось уже шестьдесят лет, был любезен, весел, немножко болтлив, хорошо знал Францию и Париж, в котором жил в юности, и слыл любителем литературы, стоящим близко к старым академикам. Оба гостя были приняты вместе с некоторыми другими в маленький кружок, который собирался у императрицы.
Этой зимой раз или два в неделю множество гостей приглашали к ужину в Тюильри. Собирались к восьми часам в изысканных туалетах, но не в придворной одежде. Играли в залах первого этажа, а когда появлялся Бонапарт, все проходили в залу, где итальянские артисты давали концерт в течение получаса; затем возвращались в салон и возобновляли партии; император прохаживался, разговаривал или играл, – как ему вздумается. В одиннадцать часов подавали очень хороший ужин. За ним сидели только женщины. Кресло Бонапарта оставалось пустым. Он ходил вокруг стола, ничего не ел и по окончании ужина удалялся.
В то время начинали носить одежду из тканей, затканных золотом и серебром, и именно этой зимой установилась мода на тюрбаны; их делали из муслина, белого или цветного, или из блестящих турецких материй. Одежда мало-помалу также стала принимать восточный характер. Мы одевали платья из муслина, богато вышитые, из цветной ткани; руки, плечи и грудь оставались открытыми.
В течение всего этого сезона император, все более и более влюбленный, как об этом будет сказано ниже, и старающийся скрыть свое увлечение, одинаково уделяя внимание всем женщинам, казалось, чувствовал себя хорошо только среди придворных дам. И каждый из мужчин при дворе, замечая, что его присутствие стесняет императора, удалялся в соседний салон. Так мы стали составлять нечто вроде гарема. Я в шутку сказала об этом Бонапарту однажды вечером; он был в хорошем настроении, и это его позабавило, но совершенно не понравилось императрице.
