«Мы не те французы, – говорилось в статьях «Монитора», обращенных к англичанам, – которых так долго продавали и предавали их вероломные министры, жадные фаворитки и ленивые короли. Вы идете навстречу неизбежной судьбе».
Мы дали морское сражение при мысе Финистер, сражение, в котором обе нации, англичане и французы, одержали победу, или, вернее, наша национальная храбрость оказала достойное противодействие искусству неприятеля; но это сражение не имело никаких других результатов, кроме того, что наш флот возвратился в порт.
Вскоре после этого выяснилось, что австрийские войска мобилизованы и против нас заключен союз между двумя императорами, австрийским и русским. Английские газеты с торжеством объявляли о континентальной войне.
В этом году день рождения Бонапарта праздновался по всей Франции с большой пышностью. Император возвратился из Булони 3 сентября, и в это время Сенат издал декрет, по которому с 1 января 1806 года должны были вернуться к григорианскому календарю.
Так мало-помалу исчезли последние следы Республики, которая просуществовала, или казалась существующей, тринадцать лет.
В эпоху, о которой я говорю, Талейран был в дурных отношениях с Фуше, но, что особенно любопытно, этот последний обвинял Талейрана в недостатке совести и искренности. Он постоянно помнил, что во время покушения 3-го нивоза Талейран обвинял его в небрежности по отношению к Бонапарту и немало содействовал его отставке. Возвратившись в министерство, Фуше сохранял в тайне свое недовольство, но не упускал случая проявить его резкими и несколько циничными насмешками, которые, впрочем, составляли обычный тон его разговора. Талейран и Фуше были действительно замечательными людьми, и оба были очень полезны Бонапарту; но невозможно представить себе меньше сходства и меньше точек соприкосновения между двумя лицами, находящимися в столь постоянных отношениях. Один стойко сохранял грациозные, но дерзкие (если можно так выразиться) манеры вельмож старого режима. Тонкий, молчаливый, умеренный в своих речах, холодный в обхождении, любезный в разговоре, он обязан был своей силой только самому себе, так как не опирался ни на какую партию; он никому не доверялся, был непроницаем относительно дел, которые ему были поручены, и относительно своего собственного мнения о господине, которому служил. Чтобы закончить характеристику Талейрана, надо сказать еще, что он подчеркивал известную небрежность, не забывая о своих удобствах, был изыскан в своем туалете, надушен, любил хороший стол и все наслаждения роскоши, никогда не заискивал перед Бонапартом, умея быть для него желанным, никогда не льстил ему публично, зная, что всегда будет ему необходим.
Фуше, напротив, истинный продукт революции, не заботясь о своей особе, носил вышивки и шнуры, демонстрирующие его отличия, так, будто сам с пренебрежением к ним относится, и даже при случае подсмеивался над ними; деятельный, оживленный, всегда несколько озабоченный, болтливый, довольно лживый, подчеркивающий известного рода откровенность, которая могла быть последней степенью хитрости, он охотно хвастался, был склонен подвергать себя суждению других, рассказывая о своем поведении, и старался оправдать себя только пренебрежением к морали или равнодушием к одобрению. Но Фуше тщательно поддерживал отношения с партией якобинцев, которую император должен был щадить в его лице, и это беспокоило Бонапарта.
Несмотря на все это, в натуре Фуше присутствовало известного рода добродушие, у него были даже некоторые внутренние достоинства. Он был хорошим мужем некрасивой и довольно скучной женщины и очень добрым, даже слабым отцом. Он рассматривал революцию в общем, ненавидел мелкие интриги, ежедневные подозрения, и именно поэтому его полиция не удовлетворяла императора. Там, где Фуше видел достоинство, он отдавал ему справедливость; его месть никогда не носила личного характера, и он не казался способным на продолжительную зависть. Вероятно даже, что если в течение нескольких лет он оставался врагом Талейрана, то это происходило не столько из-за личного недовольства, сколько потому, что император старался поддерживать эту холодность между двумя людьми, сближение которых считал опасным для себя. И действительно, приблизительно в то время, когда они сблизились, он перестал доверять им и несколько удалил их от своих дел.
