Сближение госпожи Мюрат с этими двумя лицами, плохо относящимися к Талейрану, привело к окончательному охлаждению Талейрана к Мюрату, которого он вообще не любил; а так как в то время Талейран был в большой милости, он часто разрушал проекты госпожи Мюрат. Сам Мюрат доверил жене соблюдение его интересов и довольствовался тем, что старался не раздражать императора, проявлять по отношению к нему самое полное подчинение и безропотно переносить неровность его характера. Необыкновенно храбрый на поле битвы, он не обладал, как говорят, военными талантами и добивался всегда только самого опасного положения, чтобы проявить себя. У него не было недостатка в известном уме, манеры его были приятны, внешность и костюм всегда несколько театральны, но красивое лицо и благородная фигура мешали ему выглядеть смешным. Император нисколько не доверял Мюрату, пользовался его услугами потому, что не боялся его; к тому же он не мог устоять, когда ему льстили. Известная легковерность может совмещаться в одном и том же характере с недоверием, и самые подозрительные из сильных мира сего являются, однако, доступными лести.
После аустерлицкой кампании император распределял награды между генералами. Он раздал некоторым из них очень значительные суммы денег в качестве вознаграждения за понесенные расходы. Генерала Кларка сделал членом ордена Почетного легиона за управление Веной, хотя до сих пор обращался с ним довольно холодно, не проявляя особенного доверия и обвиняя в тайной привязанности к Орлеанскому дому. Но Кларк сумел убедить его в своей рабской преданности.
Генерал Кларк, в настоящее время герцог де Фельтр, в течение трех лет играл довольно большую роль, поэтому, мне кажется, следует рассказать о нем подробнее. Его дядя, сенатор Шэ, ныне пэр Франции, служил до революции секретарем одной кавалерийской части, полковником которой был герцог Орлеанский. Шэ взял с собой своего племянника Кларка и таким образом вытащил его из провинции[100]. Молодой человек оказался тесно связан с Орлеанским домом, и, быть может, поэтому Бонапарт обвинял его в его тайных склонностях.
Кларк горячо служил интересам революции и в 1794-м и 1795-м годах Комитет общественного спасения даже поручал ему дела, касающиеся военной администрации. Кларк также последовал за Бонапартом в Италию, а позднее был назначен посланником в Тоскану, где оставался довольно долго, но часто писал во Францию, желая добиться назначения и возвращения. Наконец его призвали; он стремился победить предубеждение, которое было у Бонапарта по отношению к нему; он старательно льстил императору, отдался тому порабощению, какого всегда требовал его господин, и наконец был назначен государственным советником и секретарем кабинета.
Кларк оказался хорошим работником, не интересовался никакими развлечениями, обладал умом не глубоким, не изобретательным, но точно воспроизводившим то, что его поражало. Генерал последовал за императором в первой венской кампании, управлял этим городом без злоупотреблений и по возвращении получил первую награду. В то же время он обладал высокомерием и известной требовательностью, которая совсем не нравилась главнокомандующему.
Позднее мы его увидим военным министром, честность его была повсюду признана; он собрал состояние только благодаря сбережениям из своего жалованья. Вместе с Маре он довел до последней степени язык лести. Женатый первым браком на женщине, которая ему не нравилась, Кларк развелся; от этого брака у него была дочь, милая и кроткая, которую он выдал замуж, сделавшись министром, за виконта Эмери Монтескье-Фезензака[101], чья военная карьера благодаря такому тестю составилась очень быстро[102]. Этот молодой человек состоит в настоящее время главным лекарем королевской гвардии.
Герцог де Фельтр женился второй раз на незначительной, но очень доброй женщине, от которой имеет нескольких сыновей.
Между тем расположение Талейрана к Ремюза стало причиной того, что у нас завязались некоторые отношения. Талейран еще не бывал у меня, но я часто встречалась с ним, и он повсюду отличал меня гораздо больше, чем прежде. Он не упускал случая сказать мне что-нибудь хорошее о моем муже, затрагивая мои самые горячие чувства и даже, если говорить все, мое тщеславие; таким образом, мало-помалу он побеждал мое предубеждение против него. Однако порой Талейран смущал меня некоторыми неожиданными словами. Однажды я говорила с ним о завоевании Неаполитанского королевства и решилась заметить, как меня волнует эта политика свержения с тронов, которой мы, по-видимому, руководствовались. Он отвечал мне решительным и холодным тоном, который всегда принимал, когда не желал продолжения разговора: «Сударыня, все это будет окончено только тогда, когда на тронах Европы не будет ни одного Бурбона». Эти слова причинили мне некоторое огорчение. Я не думала тогда о нашей королевской фамилии – нужно это признать, – однако, когда слышала это имя, мне казалось, что известные воспоминания юности пробуждали во мне прежнее чувство, которое только дремало, но не исчезло окончательно.
