Шатобриан был небогат; его вкусы, несколько беспорядочный характер, довольно большое, хотя и неопределенное честолюбие и чрезмерное тщеславие внушали ему желание получить какое-нибудь назначение. Я не знаю, в качестве кого вошел он в состав посольства в Рим, но там повел себя неосторожно и чем-то оскорбил Бонапарта. Раздражение от этого поступка в соединении с негодованием писателя по поводу смерти герцога Энгиенского окончательно их поссорили.
Шатобриан по возвращении в Париж был окружен женщинами, которые приветствовали его и отнеслись к нему экзальтированно, как к жертве. Он живо воспринял убеждения, которых и держался с этого времени. Сделавшись предметом наблюдения, он воспользовался этим ради своего тщеславия. Те, кто знает его очень близко, говорят, что если бы Бонапарт не преследовал его, а отдавал должное его достоинствам, то легко привлек бы его к себе, писатель не остался бы нечувствительным к похвалам, произнесенным с такой высоты. Я передаю это мнение, не утверждая, что оно основательно; но я хорошо знаю, что таково было мнение императора, который любил говорить: «Для меня затруднение не в том, чтобы купить Шатобриана, но чтобы заплатить так, как он себя оценивает». Как бы то ни было, Шатобриан держался в стороне от двора и посещал только оппозиционный круг. Его путешествие в Святую землю заставило забыть о нем на некоторое время, но потом он снова появился и напечатал свой роман «Мученики».
Религиозные идеи, выраженные на каждой странице этого произведения, ярко окрашенные блестящим талантом, создали из поклонников Шатобриана нечто вроде секты, а из писателей-философов сделали его врагов. Газеты и хвалили его, и нападали на него.
В то время, когда появились «Мученики», в Бретани был составлен роялистский заговор. Один из кузенов Шатобриана, замешанный в заговоре, был отправлен в Париж, его судили и приговорили к смерти. Я была близка с друзьями Шатобриана; они привели писателя ко мне и уговорили просить вместе с ним о помиловании этого родственника. Я просила Шатобриана дать мне письмо к императору, но он отказался, выражая сильное отвращение, и согласился написать только императрице. Кроме того, он вручил мне экземпляр «Мучеников», надеясь, что Бонапарт просмотрит книгу и смягчится. Так как я не была уверена, что этого достаточно, чтобы умиротворить императора, то отвечала Шатобриану, что советую ему испробовать сразу несколько способов. «Вы родственник Малерба, – сказала я ему, – это имя можно произнести перед кем бы то ни было с уверенностью вызвать внимание и уважение[115]. Постарайтесь воспользоваться им и опирайтесь на него, когда будете писать императрице».
Шатобриан очень удивил меня, отвергнув этот совет. Он показал мне, что его самолюбие будет оскорблено, если он лично не добьется просимого. Его авторская гордость стояла выше всего, и он надеялся повлиять на императора, поэтому и не написал того, что я хотела; тем не менее я не отказалась отнести его письмо. Я старалась подкрепить это как можно лучше в разговоре с императором и воспользовалась удобным моментом прочесть ему несколько страниц из «Мучеников». Наконец, я напомнила Малерба.
«Вы являетесь довольно ловким адвокатом, но вы плохо знаете всю эту историю, – сказал мне император. – Я должен показать пример строгости в Бретани; для этого послужит человек, довольно неинтересный, так как родственник Шатобриана пользуется очень посредственной репутацией. Я знаю и не могу сомневаться в том, что, в сущности, его кузен о нем мало беспокоится, доказательством этого служат поступки, которые он заставляет вас совершать. Он имел ребячество не написать мне, а его письмо к императрице сухо и несколько высокомерно; он желает импонировать мне значением своего таланта, – я отвечаю ему значением своей политики, и, по совести, это не должно оскорблять его. Мне нужно избежать массы мелких политических преследований в дальнейшем. А этот случай даст господину Шатобриану повод написать несколько патетических страниц. Он прочтет их в Сен-Жерменском предместье, прелестные дамы будут плакать, и, поверьте, это утешит его».
Не было никакой возможности поколебать волю Бонапарта, выраженную таким образом. Все, что мы пробовали – императрица и я, = было совершенно бесполезно; приговор был приведен в исполнение. В тот же день я получила от Шатобриана маленькую записку, которая, против моей воли, напомнила мне слова Бонапарта. Он написал мне, что счел необходимым присутствовать при смерти своего родственника и трепетал, видя, как собаки утоляют свою жажду, слизывая его кровь. Вся записка была написана в этом тоне. Раньше я была потрясена, но теперь он меня охладил; не знаю, его ли, меня ли – кого из нас следует обвинять.
Через несколько дней Шатобриан уже не казался особенно удрученным, однако его раздражение против императора усилилось.
