– Так я же и говорю, – отозвалась Лидочка.
И опять сильно покраснела.
«Да она ее боится, этой Павловны?»
Прикосновение к влажной руке Лидии Большой, да и вся она, вызвали у Геннадия легкую неприязнь, но одновременно и странный интерес: хотелось заглянуть по ту сторону янтарной желтизны ее взгляда, так же, как за яркие плоскости картин без теней старика-хозяина.
– Вот вам халат, сказала Лидия Большая.
– Благодарю. Не поможете ли вы мне при осмотре раненого?
– Это моя обязанность. Идемте. Лидочка, если будут больные, – вызовите нас, мы в перевязочной.
Немного волнуясь, Геннадий осматривал слегка уже воспалившееся предплечье с множеством мелких, припухлых ранок. Большинство дробинок, видимо, пронзило руку насквозь, но несколько застряло в мягких тканях плеча.
– Почему не извлекли? – как можно строже спросил Геннадий.
– Явился ночью, решили ждать вас.
– Напрасно. Укол. Готовьте шприц.
– Готов уже.
– Как это вас угораздило? – обратился Геннадий к парню.
Тот не ответил. Он безучастно смотрел в окошко. Весь его вид говорил: «делай свое дело, а в мои не лезь!»
– Как вас зовут? – спросил Геннадий, пытаясь завязать хоть какие-то отношения с пациентом. – И как это с вами? На охоте, что ли?
– Какая сейчас охота? – неприятно рассмеялась Лидия. – Отец это его… Случайно.
– Врешь! – бросил парень, не отрывая взгляда от окна.
– Послушайте! – возмутился Геннадий.
– Сука! – тихо, но внятно произнес парень.
– Что такое? Вы понимаете, где находитесь?
– Понимает, понимает! – почти весело улыбнулась Лидия. – Не обращайте внимания, доктор. У нас с ним свои счеты, работайте спокойно.
Когда дробинки были благополучно извлечены, рука перевязана, парень, наконец, повернулся лицом к Геннадию.
– Отпустите меня домой, доктор! Я здесь не хочу!
– Вам бы следовало побыть у нас дня три, – неуверенно ответил Геннадий. – Не началось бы воспаление.
Но парень не отходил, и внезапно Геннадий заметил в глазах его слезы. Это не были, видимо, слезы боли, что-то другое угнетало парня.
– Что вы? – сочувственно спросил Геннадий.
– Отпустите! Не могу я! Все равно сбегу!
Закончив уборку, Лидия сказала спокойно:
– Велите ему ежедневно приходить на перевязку и пусть идет.
Когда раненный вышел, Геннадий спросил у Лидии:
– Отец действительно случайно его?
Снова нехорошо улыбнувшись, Лидия пожала плечами и, не ответив, вышла из перевязочной.
Чем-то встревожил Геннадия этот его первый пациент. Это не было беспокойство врача за его здоровье – он знал, что ранки обработаны правильно, нужные уколы сделаны, все должно обойтись благополучно, но инстинктивно чувствовал: короткая сцена в перевязочной была завершением чего-то гораздо более серьезного, чем просто неприязнь юноши к медицинской сестре. В воздухе словно витало что-то скрытое и нечистое.
Останавливаться на этих чувствах было некогда – день выдался хлопотливый. В отсутствие главного, Геннадий быстро и незаметно превратился в ту самую пресловутую «медхен фюр аллес», о который еще в Москве говорил ему Василий Иванович: выписывал рецепты от простуды, давал советы от радикулита, осматривал старуху, исследовал глазное дно, вскрывал панариций. Он очень устал, вечером, едва перекусив, свалился в постель и тот час уснул, как провалился…
Последующие дни и недели не принесли ничего нового, кроме уверенности в том, что он обманулся в главном враче. Василий Иванович и не собирался делиться медицинским опытом с коллегой. Наоборот, он с легкостью и удовольствием свалил на его плечи хозяйственные заботы, а медицину неукоснительно брал на себя и к помощи нового доктора прибегал очень редко. Долгое время самым «сложным» пациентом для молодого хирурга оставался тот самый парень, у которого он извлек дробинки из предплечья.
Как заметил Геннадий, больше всего любил Василий Иванович общаться с начальством, будь то директор совхоза, заврайздравом или председатель райисполкома. Тут он проявлял изворотливость и ум необыкновенные, убеждая всех в своей незаменимости. Очень быстро Геннадий разобрался во всех изгибах несложного характера главного, и все же чувствовал себя при нем неуверенно и скованно. Внешне главный относился к своему младшему коллеге придирчиво, но за этой придирчивостью крылось либо равнодушие, либо упорное желание доказать превосходство своего начальственного положения.
