– А ничего не делать. Ничто уже помочь не может – статья еще вчера отправлена в журнал…
– Как?
– Вы простите меня, старика, Андрей Николаевич, но вся клиника, а лучше всех – сама Прелестная Зоя знали о вашей… гм… влюбленности. Вот она ею и воспользовалась… Боюсь, это еще не конец…
Лежа без сна и прислушиваясь к грохоту ливня, Андрей бросался от одного крайнего решения к другому:
«Уйду к чертовой матери! Брошу все! Пойду снова на «скорую»! Не могу я с ней работать!»
Но уже через минуту это решение казалось ему предательством по отношению к Сергею. Да и к тем, кому он надеялся помочь – к больным…
В какую-то минуту он перестал злиться и неистовствовать, прислушался к себе и вдруг понял, что у него не осталось и тени прежнего восхищения Прелестной Зоей. Перед закрытыми глазами замаячило ее сухое, нагловатое лицо; он искренне удивился, как он мог когда-то считать ее прелестной, жаждать ее внимания!
Нет, то была совсем другая женщина! А может быть, он просто закрывал глаза на ее безапелляционность, на самоуверенность и видел только ее победительную манеру держаться и умение казаться неотразимо красивой? И все-таки что-то же было в ней, если целый год, целый год он только и делал, что думал о ней?!
Дождь хлестал и хлестал, в открытое окно вливалась влажная прохлада, и внезапно Андрей почувствовал, что смертельно, нечеловечески проголодался…
– Да ведь я со вчерашнего утра ничего не ел! – сказал он громко.
И почему-то от этого сознания ему стало гораздо легче.
Он вскочил с постели, не надевая тапочек, босиком прошлепал на кухню.
«Где Валерка? – подумал он мельком. – Ах, да, на дежурстве… Эх боцман, боцман, без шести лет доктор! Вот позаботился, сколько сырников напек, молодчина!»
От метавшегося напротив уличного фонаря в кухне было почти светло. С грохотом водрузил Андрей на стол огромную сковородку, взял ложку и, несмотря на то, что сметана подтаяла и расплылась, с жадностью стал есть. Он съел почти все, что приготовил Валерка.
Ежась от холода, побежал в комнату, улегся и сам не заметил, как мгновенно и крепко уснул…
Проснулся от Валеркиного ворчания.
– Что же ты окошки не закрыл? Я уже два ведра вынес, и все не конец!
– Ну, извини. Сейчас встану – помогу.
– Лежи уж. Я сам.
– Ты ж устал, с дежурства все-таки.
– Чепуха. Мы почти всю ночь с Пашкой проспали в ординаторской на диване. Девчонки за нас все делали.
– Практика называется!
– Подумаешь. В следующий раз мы за них…
– Сергей не заходил?
– Нет. Да я и так уже все знаю.
– Откуда?
– Откуда? Разведка донесла!..
– Так. Ну и…
Валерка вбежал в комнату и возбужденно сказал:
– Вставай, скорее, лодырь! Твоя Прелестная сюда шествует!
– Врешь, боцман!
– Валерка осторожно выглянул в лоджию.
– Чего вру? Уже в наш подъезд вошла. Беги, одевайся, я открою…
– Нет! – решительно сказал Андрей. – Я сам!
– Но ты же…
– Я сказал – сам.
– Он поднялся, неторопливо прошел в прихожую, остановился почти вплотную у двери и стал ждать, когда зазвонит звонок.
– Открыл не сразу, только когда раздался второй, более длинный и нетерпеливый звонок.
– Несколько секунд они молча стояли друг против друга – улыбающаяся и свежая, как всегда, Прелестная Зоя и заспанный неодетый, с нарочито удивленным лицом Андрей. Обычная самоуверенность покинула Прелестную Зою, но она быстро оправилась.
– Можно войти? – спросила она весело.
– Сделав вид, что смутился окончательно, Андрей негромко ответил:
– Простите, Зоя Александровна, простите… но… у меня женщина!
Она никогда не бывала в этом городе, хотя по рассказам матери знала его так хорошо, словно прожила в нем всю свою юность.
Смутное, неопределенное желание побывать в нем томило ее так же, как героя рассказа Герберта Уэлльса «Зеленая калитка»: поехать туда, найти заветную калитку, открыть ее и увидеть за ней пантеру, играющую в мяч! Но она прекрасно знала, что чуда не будет, даже уэлльсовский министр не нашел за калиткой ничего, кроме тьмы.
А она ведь никогда не была министром. И не было в ее жизни ни почестей, ни власти, ни свободного времени, которое она могла бы посвятить праздной поездке в маленький городок, где родилась ее давно ушедшая мать…
В детстве она мечтала стать актрисой. Однажды ей показалось, что мечта осуществилась: незадолго до войны ее пригласили сниматься в картине о Грибоедове. Ей, как и ее героине Нине Чавчадзе, в ту пору было семнадцать лет. Многие считали ее красивой.
Но ни красавицей, ни настоящей актрисой она так и не стала. Год она прожила со своим первым режиссером и первым мужчиной. Надеялась, что в следующей его картине она сыграет главную роль. Но следующей картины не было – он оказался настолько слабым режиссером, что из кино ему пришлось уйти; стал работать помощником в небольшом передвижном театре, куда, на выходные роль, устроил также и ее. Вскоре из этого театра он также ушел. Расстались они легко. Больше она его не видела.
Некоторое время до начала войны она много ездила по стране, меняла театры, но так и не сыграла ни одной значительной роли; ее героини никогда не произносили на сцене более двух-трех фраз.
