– Нет, Алеша. Так уж получилось в нашей жизни. И не надо ничего менять…
– Но ты никогда не жила одна…
– Ты этого не поймешь, Алеша, – перебила Мария Никаноровна сына. – И не будем больше возвращаться к этому разговору…
Она поднялась, аккуратно поставила на место стул и вышла из кухни.
Ни уговоры, ни просьбы не помогли. Алеша уехал один…
Первые два-три месяца после отъезда сына Мария Никаноровна почти не выходила из дома – раза два в неделю в магазин за продуктами да изредка в поликлинику или в аптеку. Она ни с кем не виделась, сухо отвечала на редкие телефонные звонки. За долгие годы, что она жила далеко от Москвы, выветрились непрочные приятельские связи, а настоящих, ее собственных, личных друзей, как оказалось, у нее никогда и не было, никого, кроме Маши-большой. Но даже к ней она не заходила и к себе не звала. Так прошла зима.
Но в первый же теплый весенний день ее потянуло в их разросшийся сад, на ту скамейку, где часто сиживали они в молодости с подругой, глядя, как дружат и ссорятся их маленькие сыновья.
Теперь на этой скамейке долгие часы, возле коляски со спящей внучкой, просиживала Мария Александровна; привыкшие к работе руки ее неустанно двигались: она вязала, не глядя на спицы, только дойдя до конца рядка, близоруко отсчитывала петли и снова принималась быстро и уверенно набирать на спицы упругие шерстяные колечки. В ее позе, во всех ее движениях было столько спокойствия, что Марии Никаноровне, наблюдавшей за нею из окна, неудержимо захотелось снова посидеть с нею рядом, почувствовать ее доброжелательность и ту внутреннюю силу, которая всегда была для Маши-маленькой опорой и поддержкой в жизни, как бы редко они ни бывали вместе.
Мария Никаноровна торопливо оделась, вышла во двор и тихо присела рядом с подругой. А та, не поднимая головы от вязанья, сказала приветливо:
– Ну, здравствуй, подружка. Наконец и тебя солнышко на улицу вытащило.
– Соскучилась я по тебе, Маша, – тихо ответила Мария Никаноровна. – И вообще – тоскливо мне, жить не хочется.
– Одной – какая радость? Ехала бы к сыну. Зовет.
– А ты откуда знаешь, что зовет?
– Так ведь пишет он мне. И Коле пишет. Тоже ведь и ему тоскливо – родная мать, а помочь ей ничем не может!
– А мне никто уже помочь не может…
– Брось, Мария, брось, милая. Живешь ведь, так надо правильно жить.
– А я, по-твоему, неправильно живу?
– Не знаю.
– Нет, – упрямо тряхнула головой Мария Никаноровна. – Я живу правильно! Я все время, каждую секунду вспоминаю Федю. Не вспоминаю, нет, а перебираю в памяти все свои с ним дни, все часы, даже минуты. Его слова, его остроты, места, где мы с ним бывали. А ведь мы много по миру с ним поездили. Ты знаешь, в скольких мы странах бывали? Не перечесть! И всюду я с ним… Все время, день и ночь, день и ночь я вспоминаю все, все, что было…
Мария Александровна искоса глянула на подругу, и снова сердце ее дрогнуло от жалости. Мария Никаноровна была все такой же ухоженной, аккуратно одетой, волосы были тщательно выкрашены, на маленьких, все еще полных руках розовели покрытые лаком ногти. Она постарела, конечно, легкий слой пудры не мог скрыть морщин, а накрашенные ресницы только подчеркивали, как выцвели глаза и из ясно-голубых стали бледно-серыми… Но не это больно поразило Марию Александровну, а то, что лицо подруги, словно пылью, подернуто было тусклой, болезненной усталостью.
– Язва болит? – с тревогой спросила Мария Александровна.
– Да нет, сейчас не болит. Закрылась.
– Что ж ты… такая? Может, что другое болит?
– Нет. Я здорова, – равнодушно откликнулась Мария Никаноровна.
Обе надолго замолчали.
– Ты, Маша, говори чего-нибудь, – прервала, наконец, молчание Маша-большая. – Ты говори.
Мария Никаноровна не ответила, все так же тускло и скучно глядя перед собой.
– Помнишь, ты мне рассказывала, как вы с Федором Петровичем встретились да как поженились. Помнишь? Так вот расскажи, как ты жизнь-то прожила? Столько ездила, столько видела, а все ни о чем рассказать не хочешь.
Маша-маленькая продолжала молчать.
– Тихая ты больно стала, – с укором сказала Маша-большая. – Бывало, и не остановишь…
– Старость, – откликнулась Мария Никаноровна.
– Какая же старость? Мы ровесницы, а я себя в старухах еще не числю.
– Ты – другое дело. У тебя вот сын, внучка, хозяйство.
– Так и у тебя сын. Женится, и у тебя внуки будут.
– Внуки? Нет! Я не хочу внуков! То есть, – смутилась Маша-маленькая, – не то, что не хочу, а не буду с ними возиться…
– Да ты не больно-то и с Алешкой возилась, – сердито ответила Маша-большая.
– Конечно. Но я… я не могла без Феди. Ни минуты. Ни дня…
И словно бы прорвался какой-то мешавший ей заслон, она торопливо, возбужденно заговорила:
– Знаешь, я вспомнила сейчас нашу первую с ним дальнюю поездку. Алешке тогда уже два года минуло…
С этого теплого весеннего дня, как только Маша-большая выносила внучку гулять, Мария Никаноровна торопилась вниз, во двор, усаживалась на скамью и начинала говорить.
