В связи с этим мне не хотелось бы выглядеть несправедливым по отношению к нему. Не будучи настоящими людьми, создания, которые воспитали и вырастили меня, обладали тем не менее своим собственным языком. И я не знаю, могут ли те, кто общается между собой с помощью структурированного языка, каким бы он ни был, рассматриваться отдельно от всего остального человечества. (За исключением, быть может, лишь дельфинов, принадлежащих водной стихии и лишенных по этой причине рук.) Но члены моего племени, заменившие мне родных отца и мать, были антропоидами, возможно, представителями ветви огромных гоминидов, зинджантропов или парантропов. И если их язык отражал свою концепцию окружающего их мира — очень странную, разумеется, с точки зрения англофила, — то она тем не менее была не более странной, чем, скажем, концепция мира могиканина с точки зрения какого-нибудь англичанина.
Начать писать мои «Заметки» я решил в 1948 году. Конечно, тогда я не мог надеяться на их публикацию в обозримом будущем, так как был в числе слушателей Девяти, которые тщательно следили за тем, чтобы в прессе не проскочило ни единого упоминания об их существовании. Перед лицом непосвященных запрещался даже малейший намек на их деятельность.
Но сейчас, когда я пересмотрел свое отношение к Девяти, трудности, связанные с появлением моих «Заметок» в прессе какой-либо страны, не только уменьшились, а еще более возросли. Некоторые детали, как, например, эта загадочная постоянная молодость, которая позволяла в те мои шестьдесят выглядеть не более чем тридцатилетним, или происхождение моего огромного состояния (лишь ничтожная часть которого находилась на счетах в банках), не могли не привлечь ко мне внимания окружающих и даже некоторых властных структур.
И потом, открытие того, что и реально существую на свете, а не являюсь плодом воспаленного воображения некоего писателя, произвело бы всемирную сенсацию, создало бы мне огромную рекламу, но начисто бы лишило какой-либо частной жизни. Не считая того, что я здорово рисковал быть обвиненным в сумасшествии и угодить вследствие этого в одно из тихих и уединенных учреждений под названием «психолечебница».
И все же я принялся за этот нелегкий труд. Подспудно меня мучила мысль, что, может быть, однажды и наступит день, когда все это будет опубликовано. Ведь впереди была почти вечность! Кроме того, мне очень нравилась сама мысль вновь пережить прошлое, вытаскивая его в строчках на белой бумаге. Мою память можно было квалифицировать как фотографическую. Но что удивительно, картины, которые вставали передо мной, довольно часто поражали людей, переживших те же события, что и я. Настолько мое восприятие отличалось от того, что запоминает большинство людей.
Первый том открывается самым первым моим воспоминанием, относящимся к тому периоду, когда я еще был грудным младенцем. Тогда, подняв глаза вверх, я погрузился взглядом в нескончаемо добрые и ласковые темно-коричневые глаза живого существа, которое в течение последующих восемнадцати лет стало единственным, кто отдал мне всю свою любовь и нежность и окружил теплом и добротой. Заканчивается первый том временем, когда мне исполнилось десять лет — это уж я потом прикинул — в ту ночь, когда я впервые пустил в дело кинжал. Последующие шесть томов описывают мою жизнь в течение семидесяти восьми лет. Некоторые из них тощи по объему и содержат в себе мало страниц, другие включают не менее миллиона слов.
Благодаря этой работе у меня есть возможность во многом заполнить пробелы и пропуски, а то и искажения истины, назвать настоящие имена, прячущиеся за псевдонимами, придуманными моим биографом. Предпочитая, чтобы все соответствовало правде, а не вымыслу, я рискую вызвать некоторыми деталями отвращение у части моих читателей. Например, в противоположность тому, что писал обо мне мой биограф, я никогда не испытывал никакого внутреннего протеста перед тем, чтобы есть человеческое мясо. Я это делал каждый раз, когда меня к этому вынуждали обстоятельства. Я никогда не следовал слепо принципам викторианской морали. Я предвижу, вернее, я знаю, что многие проклянут меня за то, что я столько лет служил Девяти. В их глазах я, должно быть, уподобился доктору Фаусту, запродавшему свою душу дьяволу.
Критиковать, конечно, легче всего. Но пусть те, кто так осуждает меня, представят себе, что это именно им предлагают тридцать или более тысяч лет здоровой, цветущей жизни, и тогда послушаем, что они на это ответят.
