Я застал мою жену обладательницей шести или семи тысяч пиастров, которые она унаследовала от своей матери и которые, соответственно, были ее личной собственностью. Опасение приуменьшить этот капитал заставило меня слепо следовать советам моего свекра, которого я считал безупречным коммерсантом. Мое уважение к его мнениям стало первой причиной новых провалов, что ожидали меня на этой земле, которую в своих играх воображения я видел гостеприимной ко мне. Я кинулся в коммерцию с лекарствами и снял лавку, чтобы торговать ими в розницу. Расположившись позади прилавка, я не мог воспринимать себя всерьез, меня, Поэта, ведшего до того жизнь интеллектуальную, приговоренного к тому, чтобы отвешивать унцию чаю или табака, либо наливать первому же вошедшему матросу или возчику стакан джина за три денье. Но так происходят дела в этом мире; единственное, что меня утешало в этой прозаической области, это то, что если это занятие и было менее почетным, чем торговля книгами, оно было по крайней мере более выгодным. Все шло в материальном отношении хорошо вплоть до 1-го сентября.
В то время желтая лихорадка производила опустошение в городе, и, чтобы предохранить мою семью, я счел себя вынужденным переселиться в Елизавет-Таун, где купил маленькое предприятие. Я продолжал ту же коммерцию; не имея, к несчастью, возможности все делать самому, я вынужден был искать компаньона. Я нашел его в человеке, которого мне описали как интеллигента и порядочного человека, но который, не будучи ни тем, ни другим, только добавил свое имя к списку мошенников, которые меня обчистили. Я не замедлил расторгнуть наше сообщество; он остался моим должником на значительную сумму пиастров, на которые написал мне расписку сроком на три года, по которой не заплатил мне за все время ни су. Я испытал отвращение к коммерции и почти решился ее покинуть, но то, что произошло со мной вследствие одного приглашения на обед, пресекло в корне мои колебания.
Мое повествование будет поучительным. Расскажу кратко, воздержавшись от комментария.
Я оставался с дебитовым остатком на счете у аптекаря в Нью-Йорке. Приезжая в этот город, я приходил к нему и запрашивал расчета. Мы изучали его книги, я находил там многочисленные ошибки, которые просил его исправить, и все проходило без малейших пререканий. Существовала только разница между нашими взаимными расчетами; он запрашивал с меня сто пятьдесят пиастров, я был уверен, что должен ему только сто двадцать. Прежде чем мы пришли полностью к согласию в этом вопросе, настало время обеда. Он привел самые живые доводы, чтобы я поел вместе с ним; я согласился. За столом о делах говорили мало. Я отметил, не придавая этому слишком большого значения, что мой хозяин старается заставить меня пить без меры, но, верный своим привычкам умеренности, я был сдержан. Обед закончился, мы вновь взялись за изучение наших книг, которое тянулось долго.
Время шло; не желая оказаться ночью в дороге, я заметил ему, что, поскольку мое присутствие в Элизабет-Тауне необходимо, я хотел бы ехать. Я пообещал ему вернуться через два или три дня, желая оставить ему время для того, чтобы выверить этот счет, который я предлагал оплатить через представительство одного негоцианта города, хранителя принадлежащих мне товаров. Он не отвечал мне ни да ни нет, но, под предлогом дать поручение своему служащему, шепнул ему несколько слов на ухо, и молодой человек поспешно вышел. Стараясь выиграть время, он вышел в соседнюю комнату взять бутылку и вернулся, приглашая меня выпить на посошок. Без всякого недоверия, прежде чем согласиться, я сделал ему то же предложение относительно представителя. В этот момент снова вошел служащий, задыхающийся и вспотевший; не имея более предлога меня удерживать, хозяин сердечно со мной попрощался, и мы расстались.
Едва сделал я три шага по улице, как почувствовал мощную руку у себя на плече и услышал над ухом: «Я вас арестую». Я поворачиваюсь и вижу, что этот сбир не кто иной как служащий моего Амфитриона. Я спрашиваю у него, по какому праву он так поступает и чего он от меня хочет. Он отвечает мне: «От имени шерифа; и я хочу те сто пятьдесят пиастров, что вы должны моему патрону, или гарантии двух платежеспособных персон, либо вы последуете за мной в тюрьму».
Я пообещал не делать никакого комментария к этому беспримерному факту, и я держу слово. Я поместил деньги в депозит у Брадуста и Фульда, Нью-Йорк, и оплатил таким образом сто двадцать пиастров, что я был должен, а не сто пятьдесят, которые были мне заявлены. Четыре года спустя я прочел в публичном листке: «Джон Маккинси, негоциант из Нью-Йорка, умер в Саванне, пораженный молнией». Это был человек, который устроил мне это унижение.
По возвращении в Элизабет-Таун, я не желал больше слушать о делах. Я ликвидировал все, и, поскольку распродажи моих товаров оказалось недостаточно, я должен был добавить к ней мою небольшую собственность, в которой я надеялся найти убежище для моих преклонных лет.
