У нас с ней было все серьезно. Однажды в кладовке я поцеловал ее в нос, а она меня в плечо. В кладовке было очень темно, и мы немножко промахнулись.
Всю смену девочка с ногами дефилировала передо мной в каком-то магическом сиянии. Возможно, меня просто слепило солнце – курорт все-таки. Возможно, что-то ярче него.
Все шло к тому, что я уеду из этого лагеря глубоко женатым человеком. Ну, по меркам тринадцатилетних. Я даже написал своей избраннице что-то страшно лирическое в альбом (тогда у девочек были альбомы), как Пушкин Смирновой.
За несколько дней до окончания смены мы большой компанией сидели под теми самыми кипарисами и наблюдали те самые зарницы. Даже у двоечников на глаза наворачивались стихи. И тут моя девочка с ногами подошла ко мне и неожиданно сказала:
«Знаешь, что? А ты ведь не Олег Батлук».
«А кто?» – робко поинтересовался я.
«Ты – Олег Б…дь».
И она захохотала. И сияние вокруг нее мгновенно исчезло.
Раньше ее смех казался мне звоном маленьких колокольчиков в лапках добрых белочек. В тот раз он напоминал нездоровый кашель старых болезненных гномиков.
В ее понимании это была классная шутка. Игра слов, звукопись. Возможно, потом она стала известной поэтессой. Оставим этот полемический вопрос на суд потомков.
В тот момент надо мной нависла реальная угроза проходить остаток смены «Олегом Б…дью»: известно, как в подростковой среде прилипчивы прозвища.
Но, к моему удивлению, кроме девочки с ногами никто не засмеялся.
Более того, девочка с глазами сказала:
«Фу, как глупо».
У девочки, которая это сказала, были удивительные глаза: с длинными ресницами, широко распахнутые, такие глаза-бабочки.
Я посмотрел на нее и вдруг подумал о том, как я мог всю смену не замечать этих невероятных крылатых глаз.
Из лагеря я уезжал глубоко женатым на девочке с глазами.
И с наглядным доказательством того, что зеркало души – это все-таки не ноги.
Одну знакомую, мою ровесницу, как-то раз вызвали в школу к сыну на родительское собрание. Она мама современного старшеклассника.
На собрании разбиралось вопиющее поведение класса, в котором учится ее сын. Так обозначили тему встречи педагоги. Классы уже другие, а поведение учеников по-прежнему «вопиющее», как в моем детстве.
Вопиющее поведение заключалось в следующем. Класс долго ждал на урок учительницу. Она сильно опаздывала, и через пятнадцать минут ученики в полном составе встали и ушли, оставив учительнице записку.
На собрании классная руководительница долго возмущалась нынешним состоянием молодежи, признавалась в своем неверии в их будущее и умывала (фигурально) руки в бессилии повлиять на развращенные умы.
По словам знакомой, она все собрание проерзала в предвкушении того момента, когда им наконец озвучат содержание оставленной школьниками записки. Как модный шоураннер, классная нагнетала по полной, приберегая заветный «бабамс!» под финал.
В какой-то момент от дефицита информации моя знакомая начала гадать, вспоминая свои собственные школьные годы в СССР. Как они детьми рисовали на доске «череп и кости», подбрасывали учителям записочки «здесь был Фантомас», запускали в класс бродячих котов и даже, было дело, одного бродячего нетрезвого старшеклассника. Знакомая все больше нервничала и предполагала ужасное.
Наконец, под нажимом родителей, классная руководительница все же решилась огласить содержание страшной улики.
«Мы не Хатико, ждать не будем», – говорилось в записке.
Да, расслабились современные педагоги. Их бы в нашу советскую средневековую школу с его черепами и Фантомасами…
Уроки труда в советских школах способствовали тунеядству.
Мы свои в основном прогуливали. У нас с трудовиком был заключен своего рода пакт о ненападении: мы не обременяли его своим присутствием, а он целыми днями торчал у себя в кладовке, строгая что-то для дачи.
Но все в одночасье изменилось, когда наступило время производственной практики. Так в то время назывались специальные уроки труда, на которых ученики производили что-то особенно бесполезное для народного хозяйства и получали за это реальные деньги. По сути, это было репетицией зоны. Тем, кому сильно нравилось, могли продолжить заниматься любимым делом в настоящей колонии. К слову, некоторые из выпускников нашей высокоинтеллектуальной школы со спортивным уклоном так и поступили.
Эти «платные» уроки никто не пропускал. Алчные двоечники бежали сломя голову, в первых рядах. Все как один стали героями капиталистического труда.
Мы собирали бронетранспортеры. Не настоящие (хотя за деньги мы взялись бы и за настоящие) – игрушечные. Такие красные с зелеными солдатиками, которые вставлялись в круглые отверстия. Этим мы и занимались – вставляли солдат в отверстия. За что и получали деньги. Копейки, в буквальном смысле. Тариф был какой-то колониальный – десять копеек за миллион собранных бронетранспортеров или что-то в этом роде.
