Прыщи запрыгали и захлопали в ладоши от такой метафизической забавы. Юноши вытащили из своих плееров кассеты, которые они слушали по пути на день рождения, и передали хозяйке. То же сделал и я.
Гимназистка объявила правила: она будет ставить эти кассеты, а собравшиеся должны угадать, кому из гостей они принадлежат.
Опомнился я быстро, но недостаточно быстро для того, чтобы предотвратить катастрофу. Я вспомнил, что именно находилось у меня в плеере. Это категорически не должно было становиться достоянием гласности. Однако придумать элегантный способ вернуть кассету обратно я не смог. Я плюхнулся на место к своим мухоморам и приготовился умирать.
«Так мы лучше узнаем другу друга!» – воскликнула гимназистка. Да-да, именно этого я и боялся.
Гимназистка приволокла большой магнитофон и поставила в него первую кассету. Кассеты она выбирала наугад.
Из динамиков заиграла какая-то филармония.
«О! Это „Страсти по Матфею“!» – воскликнула гимназистка.
«Чья же это кассета…» – произнесла она с такой игривой интонацией, как будто говорила «а трусы сейчас снимет…»
«Вадик! Вадик!» – загалдели прыщи.
Один из них приподнялся, зачем-то («зачем-то» в моем понимании) поклонился и снова сел. Его монументальные прыщи сияли от восторга.
Гимназистка поставила следующую кассету.
«Ага! „Кармина Бурана“! Чья кассета?»
«Марк! Марк!» – закудахтали интеллектуалы. А кто-то добавил:
«Фу, какая пошлость».
Если это (латынь с оркестром) пошлость, подумал я, то что же тогда они скажут про… и меня немедленно прошиб холодный пот.
Между тем в комнате воцарилась гробовая тишина. Мертвая. Было слышно, как зевал кот. Это гимназистка запустила очередную кассету. Мою.
В моем плеере был не Бах. И даже не пошлый Орф.
Гимназистка воспроизводила кассеты ровно с того места, на котором их выключили владельцы, никуда не перематывая.
«Твои бедра в сияньи луны так прекрасны и мне так нужны, кровь тяжелым напором ударит прямо в сердце мне-е-е! Груди плавно качнутся в ночи…»
Тут раздался резкий клац. Гимназистка судорожно выключила свой магнитофон, вдавив клавишу по самое не балуйся.
«Это что, Есенин?» – робко пропищал кто-то из прыщей, явно не знакомый с творчеством группы «Сектор Газа».
Это мне еще повезло, припадочно соображал я, там же дальше песенка про импотента…
Но по глазам собравшихся я понял, что нет, мне НЕ повезло.
«Чье это?» – воскликнула гимназистка, сверкнув глазами. Прозвучало как «голову его мне, на блюде!»
Я еще надеялся, что пронесет.
Но Вадик, он же Иоганн Себастьян Прыщ, тот, что со «Страстями по Матфею», невежливо указал на меня пальцем и сказал:
«Я видел, это его кассета».
Гимназистка вытащила мою кассету и брезгливо, двумя пальчиками, передала ее мне обратно.
Остракизм в исполнении интеллектуалов – страшная вещь. Остаток вечера я просидел в самом темном углу квартиры, в обнимку с зевающим котом.
Наконец, наступило долгожданное избавление, как у Мандельштама – карету такого-то, разъезд, конец.
Церемониально подкованная гимназистка, как хозяйка дома, лично провожала гостей в прихожей.
Я хотел уйти первым и сам направился к вешалке.
Гимназистка отстранила меня и выдала пальто Вадику.
Я попытался снова протиснуться, но хозяйка загородила мне проход и сняла с вешалки полупальто Марка.
Что же это делается, запаниковал я, неужели она мне теперь в наказание вообще мою ветровку не отдаст, насмерть, что ли, замерзать.
Грациозно протягивая верхнюю одежду ее владельцу, гимназистка говорила каждому добрые слова и выпроваживала за дверь.
Наконец, вешалка почти опустела, и в прихожей остался я один.
Гимназистка сняла с крючка мою чахлую курточку и, как мне показалось, подчеркнуто грубо сунула ее мне в руки.
Я виновато посмотрел на девушку и вдруг заметил, как ее лицо изменилось. Как будто она сняла маску.
«Значит так, – сказала гимназистка, – в понедельник вечером идем с тобой в кино. Покупай билеты».
Я вышел на лестничную клетку и в прострации обернулся.
Гимназистка уже намеревалась закрыть за мной дверь, но на секунду замешкалась, оглядела меня с ног до головы, усмехнулась и добавила:
«Меломан!»
В проблеме «отцов и детей» есть один аспект – разные словари.
Филологически собственный ребенок может оказаться иностранцем. Родители должны знать язык его поколения, уметь переводить и читать с листа. Иначе они рискуют не понять и быть не понятыми. В этой связи вспоминается одна история.
Среди нас, подростков конца восьмидесятых, одно время было популярно слово «трахать» в значении интимной близости. Как-то раз я пришел в гости к своему другу Семе. А у него как раз разгорался какой-то очередной Карибский кризис с матерью. Они о чем-то ругались. И мама Семы решила привлечь меня в арбитры на свою сторону. Это, кстати, прекрасный педагогический прием, предполагающий в человеке потребность предать и опорочить друга при первой возможности.
И вот мама Семы говорит мне буквально следующее:
«Представляешь, что это придурок делает. Кота нашего трахает!»
