Это происшествие многое говорит о Юксаре как о личности. Единственное, что могло пробудить его от полусонной кошачьей жизни, — это табличка с каким-либо запретом, закрытая дверь или стена; а если он замечал сторожа в парке, его усы начинали дрожать, и тут уж от него можно было ждать чего угодно. Всё же остальное время он, как вы поняли, спал, ел или предавался мечтам. В описанный мною момент Юксаре был преимущественно озабочен едой. Поэтому мы вернулись к банке Шусселя, где на видавшей виды шахматной доске покоился остывший омлет.
— Утром у меня был отличный пудинг, — объяснил Шуссель. — Но он куда-то подевался. Это так называемый скоростной омлет!
Шуссель разложил угощение на крышки от банок и стал напряжённо смотреть, как мы едим. Фредриксон жевал долго и с заметным усилием, и вид у него при этом был странный.
Наконец он сказал:
— Племянник. Что-то твёрдое.
— Твёрдое?! — вскрикнул Шуссель. — Наверное, что-то из моей коллекции… Выплюнь! Выплюнь скорей!
Фредриксон сплюнул на свою крышку два чёрных предмета с торчащими во все стороны зубцами.
— О, сможешь ли ты простить меня? — воскликнул племянник. — Это мои шестерёнки. Какое счастье, что ты их не проглотил!
Но Фредриксон ничего не ответил — наморщив лоб, он долго смотрел перед собой. И тогда Шуссель заплакал.
— Ты уж прости племянника, — сказал Юксаре. — Видишь, как он расстроился.
— Простить? — воскликнул Фредриксон. — Наоборот!
Он взял бумагу и ручку и показал, как надо соединить шестерёнки, чтобы винт и колёса заработали. Вот что нарисовал Фредриксон (я надеюсь, вы понимаете, что он имел в виду).
А Шуссель закричал:
— Не может быть! Неужто мои шестерёнки пригодились для твоего изобретения!
Мы закончили трапезу в приподнятом настроении.
Племянник Фредриксона так воодушевился, что надел свой самый большой фартук и, не теряя ни минуты, принялся красить «Морской оркестр» в красный цвет. Он старался изо всех сил: вскоре красным уже был не только корабль, но и земля вокруг. Скажу больше: такого красного существа, каким стал он сам, я в жизни не видел. Название корабля было выведено ультрамарином.
Когда работа была закончена, Фредриксон подошёл посмотреть.
— Красиво, правда же? — проговорил Шуссель, взволнованно заглядывая ему в лицо. — Я очень старался! Я с головой ушёл в работу!
— Заметно, — признал Фредриксон, глядя на красного племянника.
Потом он посмотрел на кривую ватерлинию и сказал:
— Хм.
Потом посмотрел на название и добавил:
— Хм, хм.
— Что, я неправильно написал? — встревожился Шуссель. — Говори же скорей, а не то я опять запла́чу! Прости! «Морской оркестр» — такое трудное название!
— «Морзкой оркестор», — прочёл Фредриксон.
Потом подумал с минуту и сказал:
— Успокойся. Сойдёт.
Шуссель облегчённо вздохнул и кинулся к своему дому, чтобы покрасить его остатками краски.
Вечером Фредриксон поставил в ручье сеть. И можете представить себе наше изумление, когда в неё попался нактоуз — маленький ящичек для судовых приборов, в котором лежал барометр-анероид! Я до сих пор не перестаю удивляться этим поразительным находкам!
Папа закрыл тетрадь и выжидающе посмотрел на слушателей.
— Ну как вам? — спросил он.
— По-моему, это будет замечательная книга, — серьёзно сказал Муми-тролль.
Он лежал на спине в сиреневой беседке и смотрел на шмелей. Было тепло и безветренно.
— Но признайся, многое ты просто выдумал, — сказал Снифф.
— Вовсе нет! — воскликнул Муми-папа. — То были совсем другие времена! Здесь каждое слово правда! Ну, разумеется, местами я добавил красок…
— Интересно, — проговорил Снифф, — где теперь папина коллекция.
— Какая коллекция? — не понял Муми-папа.
— Пуговичная коллекция моего папы, — повторил Снифф. — Хочешь сказать, Шуссель — не мой отец?
— Конечно, он твой отец, — ответил Муми-папа.
— Так куда же тогда девалась его драгоценная коллекция? Она должна была достаться мне по наследству.
— Хупп-хэфф, как говорил мой папа, — сказал Снусмумрик. — Почему ты так мало рассказываешь о Юксаре? Где он сейчас?
— Да кто же их разберёт, этих пап… — Муми-папа неопределённо взмахнул лапой. — Они приходят и уходят… Как бы то ни было, я сохранил их для потомков в своих мемуарах.
Снифф фыркнул.
— Выходит, Юксаре тоже не любил сторожей в парках, — задумчиво проговорил Снусмумрик. — Надо же…
Они вытянули ноги в траве и закрыли глаза, подставив лица солнцу. Было хорошо, слегка клонило в сон.
— Папа, — сказал Муми-тролль, — а неужели в те времена так странно разговаривали? «Представьте мое удивление», «послужат отрадой и уроком», «сие» и всякое такое.
— Что тут странного? — рассердился папа. — Думаешь, писатель может выражаться как попало?!
— Да, но иногда же ты выражаешься как все, — возразил его сын. — И Шуссель у тебя разговаривает нормально.
— Ерунда, — отмахнулся папа. — Это просто местный колорит. К тому же есть большая разница между тем, как мы о чём-то думаем, и тем, как мы об этом рассказываем. То есть, я хочу сказать, наши представления и рассуждения, когда мы начинаем о них рассказывать, звучат совершенно иначе, и всё это очень зависит от настроения… Так мне кажется.
