Мы не отвечали. Выйдя на дорогу, я громко сказал Пикару: «Теперь мы спасены!» Кто-то, стоявший рядом, завёрнутый в полуобгоревший плащ, проговорил, возвысив голос: «Пока ещё нет!» И отошёл, пожимая плечами. Очевидно, он лучше нас знал, как обстоят дела.
Немного погодя, мы увидали отряд, человек в тридцать, состоявший из сапёров и понтонёров.
Я узнал в них тех самых, которых мы встретили в Орше, где они стояли гарнизоном.[62] Этот отряд, руководимый тремя офицерами и присоединившийся к армии всего четыре дня тому назад, ещё не пострадал от голода и лишений. Они бодро шли к Березине. Я обратился к офицеру с вопросом, где найти Императорскую Гвардию. Он отвечал, что она ещё позади, но скоро начнётся движение, и мы увидим голову колонны. Он посоветовал нам поберечь свою лошадь – есть приказ Императора забирать всех лошадей для нужд артиллерии и обоза с ранеными. И потому до появления колонны мы спрятали лошадь в лесу.
Не сумею описать всех бедствий, всех страданий, всех раздирающих душу сцен, какие я имел случай наблюдать и в каких участвовал сам. Все они оставили во мне страшные, неизгладимые воспоминания.
Настало 25-е ноября, было часов семь утра, и ещё не совсем рассвело. Я сидел, задумавшись, но тут вдали показалась колонна. Первые, кого мы увидели, были генералы. Некоторые ехали верхом, но большинство шли пешком, как и многие другие офицеры – это были сформированные 22-го ноября из остатков армии «Священный Эскадрон» и «Священный Батальон». Прошло всего три дня, а от них тоже почти ничего не осталось. Они плелись с трудом, почти у всех были отморожены ноги, обмотанные тряпьём или кусками овчины, все страдали от голода. Прошли остатки кавалерии Гвардии. Затем шёл Император, опираясь на палку. Он был закутан в длинный плащ, подбитый мехом, а на голове у него была бархатная, темно-красного цвета, шапка, отороченная мехом черно-бурой лисицы. Справа от него шёл Мюрат, слева – принц Евгений – вице-король Италии. Далее шли маршалы: Бертье, принц Невшательский – Ней, Мортье, Лефевр, другие маршалы и генералы, чьи корпуса практически перестали существовать.
Миновав нас, Император сел на коня, как и часть сопровождавшей его свиты, у большинства генералов уже не было лошадей. За Императорской группой следовали семь или восемь сотен офицеров и унтер-офицеров, двигавшихся в полном молчании, неся значки полков, к которым они принадлежали, которые столько раз участвовали в победоносных сражениях. Это все, что осталось от шестидесятитысячной армии.
Далее шла пешая Императорская Гвардия строем, поддерживая образцовый порядок. Впереди шли егеря. Бедный Пикар, который в течение месяца не видел армии, молчал, глядя на них, но легко можно было догадаться, что происходит в его душе. Несколько раз он стучал прикладом ружья о землю и бил себя кулаками в грудь. Крупные слезы катились по его щекам и тонули в обледеневших усах.
Повернувшись ко мне, он промолвил:
– Не знаю, mon pays, правда ли это, или сон. Не могу сдержать слез, видя, что Император идёт пешком, опираясь на палку – он, этот великий человек, которым все мы так гордимся!
– А вы заметили, как он взглянул на нас? – продолжал Пикар.
Действительно, проходя мимо, Император повернул голову в нашу сторону. Он взглянул на нас так, как всегда глядел на солдат своей Гвардии, когда встречал их, будучи один. А тут в эту злополучную минуту, он, вероятно, желал своим взглядом внушить нам мужество и уверенность. Пикар уверял, будто Император узнал его – весьма возможно. Мой старый товарищ, из опасения показаться смешным, снял свой белый плащ и нёс его, перебросив через левую руку. Хотя голова его всё ещё болела, но он всё-таки надел свою мохнатую шапку, не желая показываться на людях в овчинной шапке, подаренной ему крестьянином-поляком. Бедный Пикар забыл о своих несчастьях и думал только об Императоре и товарищах, которых ему страстно хотелось увидеть.
Наконец показались старые гренадеры. Это был 1-й полк, а Пикар принадлежал ко 2-му. Скоро мы увидели и его, потому что колонна первого была не очень длинна, в нём не хватало, по крайней мере, половины солдат и офицеров. Увидев свой батальон, Пикар выступил вперёд, чтобы занять в нем своё место. Кто-то воскликнул:
– Смотрите, это же Пикар!
– Да, отвечал Пикар, – это я, и теперь не покину вас до самой смерти!
Рота немедленно окружила его (ради лошади, разумеется). Я ещё некоторое время шёл за Пикаром, чтобы получить свой кусок конины, если убьют лошадь, но тут раздался крик:
– Лошадь принадлежит роте, как и её солдат!
– Это, правда, – возразил Пикар, – что я принадлежу роте, но сержант, который убил её хозяина – первый по праву.
– Отлично, в таком случае, – сказал один сержант, знавший меня, – он тоже получит свою долю.
Этот сержант исполнял должность погибшего накануне сержанта-майора.
