Nous avons l’espoir de vous rencontrer encore dans la vie, et soyez persuadés que ces rencontres seront pour nous une grande joie.
Прекрасный подарок Эрбетта и сейчас украшает мой рабочий кабинет, я иногда подхожу и читаю записанные в фарфоровую книгу, изображенную на этих часах, слова: «Le temps s’enfuit pourquoi le regretter, malgré la perte volage, qui nous force à le quitter, en faire usage c’est l’arrêter»[15].
Если не все, то многие знали о той борьбе, которую мне пришлось вести в Москве и Риге, все были на моей стороне, каждый поддерживал меня как мог. Еще начиная работу в Москве, я присылал розы из моей латвийской усадьбы в подарок дамам и Чичерину. И теперь на этом последнем московском вечере тоже хотел, чтобы были розы, как можно больше роз. Я делал это с особым умыслом, о котором едва ли могли догадаться участники вечера. Умысел невинный, символичный. Я хотел, чтобы розы, как высшая красота природы, олицетворяли ту душевную красоту, которую выказали мне гости и друзья. Чтобы чистота этих цветов напоминала нашу общую работу и цели, к которым мы всегда стремились, чистоту и красоту, о которой Достоевский сказал: «Красота спасет мир».
В общей атмосфере предательства, подлогов, нападок из-за угла, которые организовало ГПУ во главе с величайшим бандитом Ягодой, как Москва его впоследствии величала при поддержке НКИД, это особенно хотелось подчеркнуть. И действительно, когда все дамы с розами в руках танцевали в большом зале посольства, взору представала красивая картина общего единения и воодушевления. Тут были и слезы, и поцелуи, и открытый протест.
Но ГПУ и НКИД, поняв, что я не только не уничтожен, а, наоборот, становлюсь для них еще более неудобным, готовили мне проводы совершенно другого характера.
Когда я впервые приехал в Москву как посланник, две посольские комнаты стояли без подходящей мебели. Я просил правительство отпустить кредиты на ее покупку. Мне отказали, мотивируя тем, что посланник, по желанию, может купить мебель за свой счет. Я так и сделал. Теперь, уезжая и не желая разрушать меблировку посольства, я снова предложил приобрести мебель, но и на этот раз получил отказ. Пришлось взять эту мебель с собой. Ее упаковку я поручил московской фирме. При этом присутствовал и советский таможенный чиновник, чтобы наблюдать, что именно я увожу с собой. Тем не менее за неделю до отъезда я получил тревожную весть. Служащий латвийской концессионной фирмы в Москве по секрету сообщил, что один чекист сказал ему о каком-то скандале, готовящемся для посланника. Я насторожился. На основании опыта меня осенила мысль, что по дороге в мой багаж могут подкинуть что-нибудь компрометирующее. Ничего другого я предполагать не мог, ибо все предусмотрел. Я стал советоваться с коллегами, как быть. Норвежский посланник Урби, большой знаток протокола, посоветовал поставить на все вещи печать посольства. Я так и сделал.
Я попросил свое правительство прислать мне в Москву латвийский салон-вагон. Я был до такой степени, конечно сдержанно, озлоблен, что не хотел ехать в советском вагоне. Для этого у меня было много оснований, к тому же понимал: лишняя предосторожность в этом путешествии не только не помешает, но может оградить от непредвиденного сюрприза. Вагон прислали, и 2 мая к вечеру мы с женой оставили Москву. Провожать нас приехал весь дипломатический корпус во главе с послами и посланниками. Никогда еще моя жена не получала столько роз, как в этот день на Балтийском вокзале Москвы. Наш салон-вагон утопал в них, особенно большой букет поднес турецкий посол. «Как хороши, как свежи были розы!» – вспоминались слова Тургенева.
Дипломатический корпус подчеркивал, что в этих проводах он единодушен с нами, как ни были грозны и грязны уже совершенные и еще готовящиеся Советами козни против нас.
Такие дни и минуты не забываются. В мрачной Москве, среди притаившейся и открытой вражды, тяжело было работать, каждый день сулил новые нападки, нежданные западни. В час проводов я почувствовал, как с моих плеч сваливается груз и временные огорчения тают и рассеиваются. На душе становилось легко и светло.
Готовясь к отъезду, я все время был занят составлением большой ноты советскому правительству. Она охватывала все главные события, связанные с нападками и выходками советских властей, была подробна и пространна, напечатанная на 28 больших листах.
