— Возьмите ваши очки.
— Профессор, зачем вам эта пьяная свинья, почему вам самому не сыграть эту роль?
— Давайте пройдемся.
— Где коньяк?
— Великим рвением горя.
— Вы ее приглашайте. Это ей жарко. Вон как потеет.
— Я не хочу ее. Я хочу вас.
— Спасибо, учту. Отпустите меня. Я хочу поговорить с герром Крогом.
— Слушай, Кейт, у меня приличная работа, как ты считаешь?
— Энтони, уймись.
— Позвольте, я вам погадаю, герр Крог. О, какая длинная и четкая линия жизни. Вы женитесь, у вас будет трое, четверо, пятеро детишек. — Черта с два.
— Энтони, уймись.
— Ах, боже, я совсем забыла, вы должны посеребрить руку. Правда, серебряных денег сейчас уже нет, но, я думаю, сойдет никелевая монетка или бумажка. На счастье. Я потом верну, если хотите.
— Честно говоря, я не понимаю, чем она прельстила профессора. По-моему, вульгарная пьеса.
— Смотрите, смотрите, что мне дал герр Крог! Правда, здорово? — Вульгарная девчонка. Только чтобы спасти от нее пьесу профессора, я возьмусь играть Марину. Ах, профессор, вы опять уронили очки. Нет-нет, дайте уж я сама найду.
— А еще меня называет вульгарной.
— Давайте пройдемся. Жарко.
— Действительно, самое время уйти. Нахалка.
— Что худшее нам может угрожать?
— Всю пьесу на память!
— Официант, еще бутылку коньяку.
— Я ненадолго, Кейт.
— Не болтай лишнего, Энтони. Придержи язык, я тебя очень прошу.
— Я буду нем как рыба.
Без отпеванья гроб твой опущу я
В пучину.
— Там что, кто-то тонет?
И накопленье праздное сокровищ — Глупцам на радость, смерти на забаву.
— Он такой умница, с ним будет одно удовольствие работать.
— Идемте. Ненавижу, когда говорят про утопленников.
— Я слышала, это самая хорошая смерть.
— Какая же здесь духота! Пошли.
— Будто бы вся жизнь проходит перед глазами. В один миг. Они шли под залитыми светом безжизненными деревьями; высокие каблуки скользили по листьям, и это металлическое царапанье звучало жалобой на ветер и темноту; Энтони поцеловал готовно подставленные губы; где-то далеко внизу билось море в неровный берег. — Смотрите, как свежа она, — доносился из широких окон пьяный и прерывающийся от волнения голос профессора. — Ужасно, что в море бросили ее!
— Какая у вас мокрая пьеса, — сказал Энтони. — Море. Пучина.
— Я люблю море, — объявила блондинка голосом Гарбо. — Хотите, возьмем лодку, — неохотно предложил Энтони: «спит на дне морском», вся жизнь проносится перед глазами, самая легкая смерть. — У меня неподходящие туфли, дорогой. Как вас зовут, милый?
— Энтони.
Нагнувшись поцеловать ее, он испытал такое ощущение, словно погрузил лицо в связку шпагата; она запустила ему в волосы пальцы, пахнущие леденцами; у нее был душистый, эластичный, ухоженный рот. — Это ваша сестра? — спросила она.
— Да.
— Не правда. Вы в нее влюблены.
— Да.
— Гадкий мальчик. — Она лизнула его подбородок. — Милый, надо бриться, — лизнула еще и еще раз, словно машинально чиркая спичкой по наждачной бумаге. «На мерзкий грех», подумал он, профессор пугает смертью в морской пучине, ллойдовский регистр, фотография матери, которой он не знал, на чердаке в чемодане, лицом книзу; Кейт. Он вытянул руку, нащупывая в темноте блондинку; на крутой тропинке она стояла чуть выше его; рука коснулась шелка и поползла вверх, где кончалось платье. Что это — пьяная грусть или трезвая тоска? — Там кто-то стоит на дороге, — сказал он. Блондинка дернулась вперед, вскрикнула, Энтони поскользнулся, поймал ее, опять поскользнулся и, удерживая равновесие, ушел пятками в землю. — Тут обрыв, — сказал он, — вы меня чуть не сбросили вниз. — Кто там?
— Откуда я знаю?
Они выбрались наверх к освещенным окнам на противоположной стороне отеля, где в беспорядке громоздились столы, тянулась балюстрада, сухо шуршали листья.
— Никого нет.
— Он идет впереди нас. Вон.
Блондинка снова вскрикнула, на этот раз ради эффекта; она играла драматическую сцену; застывшая в ужасе женщина, раскинутые руки, запрокинутое блестящее лицо; в воздухе запахло леденцами и сладкой парфюмерией. — Спрошу, что ему нужно, — сказал Энтони. — Farval, — переходя на шведский язык, хриплым от волнения голосом произнесла блондинка и вынула губную помаду. Обойдя отель кругом, Энтони вышел на дорогу. — Что вам нужно? — Сейчас человек стоял на свету. Он обратил к Энтони растерянное перепачканное лицо и остановился. Он был моложе Энтони, в рубашке без воротника, на ногах тяжелые ботинки, держался он застенчиво. — Что вам нужно? — повторил Энтони. Пока они сидели в ресторане, на улице прошел дождь. Энтони не стал подходить ближе. Человек промок до нитки; на одном ботинке отстала и хлюпала при ходьбе подошва.
