Спустя некоторое время мне пришлось признать, что до этого я не был настолько слеп и глух к творящемуся со мной, как мне сперва показалось. Что не случилось такого контраста, кардинального сдвига, которым я подспудно желал поощрить свое нынешнее рвение. Все же я метался из стороны в сторону, с серьезным лицом чеканил шаги по прихожей и проматывал в голове разные вероятности. Пытался убедить себя, что я выдержу все тяготы и унижения, если что-то предприму. В итоге в порыве гнева я растрощил хлипкий стул, который стоял возле входной двери наверно еще до моего рождения. Меня охватило бешенство, я захотел выбежать из квартиры, покинуть эти стены, которые всегда были для меня родными, а теперь стали тюрьмой. Последним прибежищем, финальным заточением. Захотелось выйти на улицу и бежать, куда глаза глядят, втягивая носом холодный свежий воздух и чувствуя, как свобода вливается в меня с каждым шагом, с каждым размеренным вдохом.
Я достал пиво из холодильника, пошел на балкон и закурил. Открыл обе рамы, высунулся на улицу и, отводя сигарету в сторону, чтобы дым не перебивал наслаждения, стал вдыхать мокрый ноябрь, который пахнул уже почти по-зимнему. Холодный ветер обжег непокрытые руки, я был в одной футболке, но в остальном я ощутил прилив положительных эмоций. Чувство легкой радости, вытесненное, дремавшее, неожиданно вернулось и выставило свои сенсоры. Но оно оказалось мимолетным и быстро рассеялось. Похоже, настало время резких перепадов.
Я попытался продолжить решать свою проблему, искать выход, но мысли стали вялыми. Стоило мне начать, как передо мной вырастала стена, и если пять минут назад я набрасывался на нее, вооруженный молотом упрямства, то теперь я царапал грубую кладку голыми ослабевшими руками. А что было за стеной? Сейчас за ней была непостижимость.
Мне пришлось признать, что я не найду выход. По крайней мере сейчас. Вот так грубо и прямо. Иногда нужно уметь признать свое бессилие, ведь на самом деле в жизни мы не так уж много контролируем, как нам хочется думать.
Еще мне пришлось признать, но теперь с радостью, а не с горьким цинизмом, что мои размышления о чувствах и тому подобном мне необходимы. Пусть они не решают насущной проблемы, но надо же за что-то цепляться, а к ним я тянусь непроизвольно, сам по себе. К тому же это далеко не худший якорь среди бушующего моря жизни, которое швыряет нас по событиям и выводам, словно щепку по волнам.
Раньше я думал, что таким якорем может служить любовь и семья. Якорем, который приведет меня в более стабильные воды с умеренными всплесками, которые только и будут существовать для необходимого баланса, чтобы я совсем уж не заскучал. А я, вопреки привычному старанию удержаться на штормовой поверхности, которое обычно отнимает все силы, закреплюсь на своем надежном якоре среди спокойных вод, откуда буря будет лишь маячить в отдалении на горизонте, и смогу заглядывать в морские глубины. Умиротворенно созерцать со своей скромной шхуны кишащих там животных, коих я раньше не замечал.
Меня всегда восхищало, что некоторые люди могут прожить в одном браке всю жизнь, по пятьдесят лет и больше. С одним человеком, у которого они засвидетельствовали практически все изменения – и физические, и моральные, и духовные. Сохранение такой единой константы мне всегда казалось уделом людей стойких и положительных. Разумеется, в детстве я не понимал, но уже подсознательно чувствовал, что именно это является самым крепким якорем в море жизни.
