— Подождите! — крикнул Харольд Остин. — Этот спортсмен тоже сейчас идет.
Роско Хейворд, восторженно и одновременно с изумлением наблюдавший за Кристой, обнаружил подле себя Эйврил.
— Росси, лапочка, расстегните мне молнию.
Она повернулась к нему спиной. Он неуклюже попытался дотянуться до молнии, не вставая со стула.
— Встаньте же, старичок, — сказала Эйврил. И как только он встал, повернула голову и привалилась к нему — он чуть не задохнулся от её тепла и аромата. — Ну что, справились?
Ему трудно было сосредоточиться.
— Нет, похоже, что…
Эйврил ловко закинула руку за спину.
— Давайте я сама. — И она до конца расстегнула молнию, дернула плечами — и платье упало к ногам. Уже знакомым ему движением она тряхнула рыжими волосами. — Ну, чего же вы ждете? Расстегивайте лифчик.
Руки у него дрожали, глаза не могли от неё оторваться. Он сделал то, что она велела, и лифчик упал.
Незаметным, грациозным движением Эйврил повернулась. Подалась вперед и крепко поцеловала его в губы. Его руки чувствовали её напрягшиеся соски. Казалось, помимо его воли пальцы сжались. Электрические волны наслаждения побежали по телу.
— М-м-м, — промурлыкала Эйврил. — Приятно. Плавать идешь?
Он покачал головой.
— Тогда увидимся потом. — Она повернулась, похожая в своей наготе на греческую богиню, и присоединилась к остальным, бултыхавшимся в бассейне.
Джи. Джи. Куотермейн продолжал сидеть, отодвинув кресло от обеденного стола. Он потягивал коньяк и пристально наблюдал за Хейвордом.
— Мне тоже не очень хочется плавать. Хотя время от времени, когда ты среди друзей, мужчине невредно расслабиться.
— С этим я, пожалуй, вынужден согласиться. И я, безусловно, чувствую себя в кругу друзей.
Хейворд снова опустился в кресло; сняв очки, он начал их протирать. Теперь он взял себя в руки. Внезапный приступ безумия и слабости прошел.
— Проблема, конечно, состоит в том, — продолжал он, — что порою можно зайти дальше, чем намеревался. Но главное — сохранять контроль над ситуацией.
Большой Джордж зевнул.
Пока они говорили, остальные уже вылезли из воды, вытирались и надевали халаты.
Спустя два часа, как и предыдущей ночью, Эйврил проводила Роско Хейворда до дверей его спальни. Поначалу, на первом этаже, он решил настоять на том, чтобы она не провожала, но затем передумал, уверенный в силе своей воли и убежденный, что не поддастся безумному влечению. Он себя чувствовал настолько уверенно, что даже весело произнес:
— Спокойной ночи, юная леди. Да, можете не напоминать мне, что ваш номер на переговорном устройстве — семь, уверяю вас, мне ничего не понадобится.
Эйврил посмотрела на него с таинственной полуулыбкой и ушла. А он тотчас запер дверь спальни и, напевая, принялся готовиться ко сну.
Но сон не шел.
Почти час он лежал без сна, отбросив простыни. В открытое окно слышалось сонное гудение насекомых, а в отдалении — плеск волн.
Несмотря на все старания Роско, мысли его были заняты Эйврил…
Он пробовал прогнать от себя эти мысли и думать о делах в банке, о ссуде «Супранэшнл», о месте директора, обещанном Джи. Джи. Куотермейном. Но мысли возвращались к Эйврил, его тянуло к ней сильнее, чем раньше. Он вспоминал её ноги, бедра, губы, мягкую улыбку, исходившие от неё тепло и аромат… её доступность.
Он встал и начал ходить, стремясь направить свою энергию на что-то другое. Но не мог…
Дважды он делал движение к переговорному устройству, но усилием воли удерживал себя.
В третий раз он все же подошел к столу. Взяв трубку, он застонал — со смесью боли, самоупрека, возбуждения, божественного предвкушения…
Твердо и решительно он нажал на седьмую кнопку.
Ни жизненный опыт, ни воображение не подготовили Майлза Истина к тому безжалостному, уничтожающему личность аду, который ждал его в тюрьме Драммонбург.
Прошло полгода с момента, когда его обвинили в хищении, и четыре месяца со времени суда и его заключения.
В те редкие минуты, когда, забыв о своих физических и духовных страданиях, Майлз Истин мог рассуждать, он приходил к выводу, что, если общество задалось целью диким, варварским способом отомстить человеку, оно преуспело куда больше, чем может представить себе тот, кто не испытал ада тюрьмы. «И если цель такого наказания, — продолжал рассуждать он, — убить в человеке все человеческое и превратить его в животное с самыми низменными инстинктами, тогда тюремная система вполне для этого подходит.
