Итак, попытка Карла разбить русские армии турецким оружием не удалась. Меншиков же тем временем продолжал энергично крепить «другую сторону» — северо–запад. Санкт–Петербург становился на крепкие ноги, ширился, рос, торговал, населялся, прикрывался цепью надежных фортеций.
В прутском несчастье Петр утешал себя и других тем, что прекращение войны с турками даст возможность сосредоточить все силы на западе и тем самым быстрее закончить войну со Швецией. Теперь надо было со всей энергией браться за выполнение этой тяжелой, но неотложной задачи. Тем более что с западного театра военных действий приходили неутешительные известия. По донесениям оттуда выходило, что датчане в жарком споре с саксонцами легкомысленно забывают сегодня утром то, что они хотели накануне вечером, а у саксонцев — у тех всегда находится какой-нибудь новый, не идущий ни к делу, ни к месту «убийственный» довод, доказывающий, к примеру, что через пять минут после смерти человек чувствует себя так же, как за пять минут до рождения, или что-нибудь в этом же роде.
Словом, находясь при Штральзунде, «войска нации, датские и саксонские, — доносил Петру посол Григорий Долгорукий, — действия еще никакого до сих пор, несмотря на все наши понуждения и уговоры их, не начали затем, что министры и генералы не могли согласиться насчет того, как начинать дело, а согласиться не могут больше по своим злобам и гордости».
Два месяца битых уже толклись у Штральзунда союзные армии. Не было артиллерии; торговались, кто должен ее подвезти. Наступила зима. Нужно было незамедлительно решить вопрос о зимних квартирах для войск. Не стоять же всю зиму на одном месте, упершись в ворота Штральзунда!
После весьма бурных дебатов решили; датский король оставляет в Померании на зиму 6 тысяч войска, саксонцы и русские зимуют все.
А с весны 1712 года снова начались разногласия, пошли бесконечные конференции, совещания…
— Снова затеяли болтовню! — швырял Петр в сердцах донесения Долгорукого. — А ведь время не ждет! — обратился он к Меншикову. — Небось теперь Карл всех своих правителей в Швеции приказами завалил — готовить, сколачивать новую армию.
Чуть заметная улыбка раздвинула губы Данилыча.
— Из каких же запасов, мин херр? — И быстро добавил: — Это, надо сказать, не совсем зависит от них. Не совсем. Вот ежели турки…
Но Петр перебил:
— Турки… Шафиров доносит, что они с Толстым сбились с ног, стараясь, чтобы Карл не оставался дольше в турецкой земле. Пишут, что визирь уже получил указ выпроводить Карла, а он уперся — никак.
— Вот–вот! — кивал Меншиков.
— Сулил уже визирь Карлу и обозы и деньги, — продолжал Петр. — А тот: «Дай мне тридцать тысяч солдат в конвой до шведской границы, тогда и отправлюсь».
— Ловко! — поднял брови Данилыч.
Барабаня пальцами по столу, Петр глубоко вздохнул.
— Да–а, у турок все может быть… — И, словно очнувшись, вдруг хлопнул ладонью о стол. — Короче говоря, Данилыч, надо будет тебе самому в Померанию собираться.
Меншиков так и думал: «Кончится этим».
— А чем, мин херр, меня подкрепишь?
— Корпусом Репнина в тридцать полков да… — подумал, потер переносицу, — еще на придаток, пожалуй, два полка гвардии дам. Хватит? Как думаешь?
— Хватит-то хватит, — раздумчиво протянул Меншиков, — да…
— Что?
— Уж очень тяжкое дело канитель-то путать с союзничками такими. Разговоров не оберешься, а дела — чуть. Свары, склоки да лай.
— Сила не только в зубах, Данилыч. Зубаст кобель, да прост. И канитель путать да распутывать надо уметь. — Пошевелил пальцами, прищурил глаза. — Ту–ут дело такое! Попал в стаю — лай не лай, а хвостом виляй…
— У нас на Руси силу в пазухе носи, — бурчал Данилыч, поглаживая колени. — Ежели за спиной штыков не имеешь, то как ни распутывай, какие турусы на колесах ни подводи…
— И то правда! — перебил его Петр. — Только ведь я к тому, что одно другому не мешает. Про это ведь толк. Штык штыком, а язык языком. Не все же только глубоко пахать, и пробороновать тоже нужно. А не то и граблями. — Погладил крышку стола и противно, как показалось Данилычу, сладенько так улыбнулся. — Грабельками надобно этак вот подчищать, подчищать, чтобы гладенько было… А потом вот что, Александр, — тихо, но властно произнес Петр, кладя ладони на стол, — теперь ты пойдешь в Померанию, но, — нахмурился, — не мечтай, что ты там будешь вести себя как в Польше. Головой ответишь при самой малой жалобе на тебя. Так и знай!
Покусывая чубук потухшей трубки, светлейший растерянно улыбался.
— По правде говоря, не очень я хорошо разбираюсь, никак в толк не возьму, чего тебе, дьяволу, надо, — пожимал Петр плечами. — Все удается, все есть! Тут бы и радоваться. А люди вдруг узнают… Думаешь, ладно мне слышать, как всякие ухмыляются: «А еще чего вышло-то, наделал каких делов наш светлейший!» — И плюнул в сердцах на ковер.
