К Александру Даниловичу явился из Батурина старшина Прилуцкого полка Иван Нос. Немедленно он был принят Меншиковым.
Мялся Нос, крутил черный ус, теребил красный шлык на своей мерлушковой шапке.
— Кури! — пододвинул к нему Меншиков табакерку. — Небось прокурились?
— Вконец! — согласился Нос и торопливо принялся набивать свою добрую люльку; набив, вытянул из кармана кресало и трут, высек огня, прикурил.
— Раздышался?
Нос утвердительно мотнул головой.
— Тогда говори, время не ждет!
— Доклад мой, ваша ясновельможность, будет короткий, — начал Нос глухо, не переставая свирепо затягиваться. Табак был сух, лихо дымился, и Нос плакал от крепкого кнастера — из глаз его, из красных век, текли слезы. — Знаю я потайную калитку в стене…
Меншиков встал.
— В батуринской стене, стало быть… Через нее к вам сюда и пришел… Проверил… — Вытянув шею, тоже поднялся, приблизился к князю; сизый дым следовал за усами; Нос мотал головой. — Калитку, ваша ясновельможность, — зашептал, оглядываясь на двери, — я оставил открытой… Так ежели через нее ночью, да потише, гуськом… можно ваших солдат в замок провести… Сколько надо…
Блестя глазами, Меншиков потирал ладони.
— Ох, молодец!.. Ка–ак это кстати! — Шагнул к старшине, положил ему руки на плечи. — За это, доложу государю, тебя, дорогой, не забудет!.. А калитка с какой стороны?..
В ту же ночь, под утро, через указанную Носом потайную калитку были пропущены лучшие, отборные русские части. А с другой стороны крепости начат был приступ. По двое, в затылок друг другу, солдаты непрерывным потоком вливались через калитку внутрь крепости. В предутренней мгле слышались надрывные выкрики, откуда-то сверху, из каких-то укрытий, велся беспорядочный ружейный огонь, звякало, скрежетало железо… В закипающей сече не угадывалось пока, «кто кого»…
Но вот, слабо вначале, прозвучало «ура», затем, нарастая, все нарастая и все отдаляясь от стен, волнами покатилось внутрь крепости это бодрое солдатское «а–а-а–а!», говорящее — «наша берет»…
Два часа кипел бой. Упорно, с яростью и отчаянием обреченных людей, сопротивлялись мазепинцы. Но ни яростное сопротивление, ни ловкость отдельных рубак — ничто не помогло приспешникам гетмана. Город был взят на «ура», гарнизон истреблен. Исключение было допущено в отношении полоненной старшины — их пощадили… для казни.
Иначе и быть не могло! Измена, этот древнейший и тягчайший вид преступления, каралась смертью всеми народами во все времена.
«Доношу вашей милости, — писал Меншиков Петру после боя, — что мы о шести часах пополуночи здешнюю фортецию с двух сторон штурмовали и по двух часов бою взяли».
Петр отвечал:
«Сего моменту получил я ваше радостное писание, за которое вам зело благодарен. Что же о городе, то полагаю на вашу волю: ежели возможно от шведов в нем сидеть, то извольте поправить и посадить в гарнизон драгун в прибавку к стрельцам, а буде же оной не крепок, то артиллерию вывесть, а строение сжечь».
Меншиков принял решение: остатки города сжечь. И Батурин был уничтожен.
Руководители мятежа были пойманы: Кенигсен, тяжело раненный, думал скрыться, но был схвачен; Чечел успел бежать, но в одном из ближайших селений его опознали казаки и выдали Меншикову.
Взятие и истребление Батурина было страшным ударом для изменника гетмана.
«Злые и несчастливые наши початки, — сокрушался Мазепа. — Теперь, в нынешнем несчастном состоянии, все дела иначе пойдут, и Украина, Батурином устрашенная, бояться будет заодно с нами стоять».
Поколеблены были надежды, что он сумеет повести за собой даже казачью старшину. Сопротивление Батурина, глупость этой операции и невозможность ее оправдания были слишком очевидны. Была допущена большая ошибка, в этом нужно было признаться. Что же нужно теперь вот, немедленно предпринять, чтобы эта ошибка не стала трагической?
Заметался предатель.
Меншиков повез с собой в Глухов часть артиллерии, знаки гетманского достоинства и пленных старшин.
Кенигсен не был довезен до Глухова — умер дорогой, в Конотопе, где над его трупом была совершена казнь колесованием, ожидавшая его живым в Глухове.
7 ноября Петр поздравил своих приближенных:
«Объявляем вам, что после переметчика вора Мазепы вчерашнего дня учинил здешний народ елекцию нового гетмана, где все, как одними устами, выбрали Скоропадского, полковника стародубского. И так проклятый Мазепа, кроме себя, худа никому не принес, ибо народ и имени его слышать не хочет, и сим изрядным делом вас поздравляю» [21].
Плохо знал ясновельможный пан гетман украинский народ! Окруженный старшиной, часть которой действительно разделяла его взгляды и мнения, он не знал, да и не хотел знать, так ли думает вся Украина. Бессмысленным стадом считал он народ; полагал, что его можно гнать куда хочешь.
