Генерал Роос, командующий шведскими частями в этом районе, поднял по тревоге свои главные силы — два драгунских и два пехотных полка, — двинул было их против русских, но убедившись, что Меншиков располагает большими силами, зажег предместье и отступил в Опошненский замок.
Отряд Гольца уже подошел к замку и подготовился к его штурму, но в это время Меншиков получил сведения о движении к Опошне сильных шведских подкреплений. Действительно, сам Карл с двумя гвардейскими батальонами и четырьмя драгунскими полками спешил на помощь осажденному Роосу.
Генерал–майор Белинг («чтоб ему, черту, ни дна ни покрышки!» — ругался Меншиков) замешкался, закопался на переправах, ударился в дальний обход, не подоспел вовремя на подмогу к Опошне. Пришлось отступить.
Отвлечь шведов от Полтавы таким способом не удалось. Карл же решил взять Полтаву, чего бы это ни стоило. «Если бы сам Бог послал ангела с приказанием отступить от Полтавы, — говорил упрямый король, — то я и тогда бы не отступил».
Время бежало, дни для шведов отсчитывались, похожие один на другой, как костяшки на счетах. А леса зеленели все темнее, кудрявее, отцветали ландыши в чащах, лепетали листьями и уже ровно шумели сады, белыми лепестками покрывались в них дорожки, тропинки…
— Русские сдадутся при первом же нашем пушечном выстреле, — уверял Карл своего генерал–квартирмейстера Гилленкрока, высокого, худого, немного сгорбленного генерала в наглухо застегнутом длиннополом камзоле, похожего, по отзывам офицеров, на кардинала. — Они только и ждут, чтобы бежать, я вас уверяю.
— А я думаю, — пытался возражать проницательный Гилленкрок, поднимая брови и слегка покачивая гладкой, как яйцо, головой, — что русские будут защищаться до последней крайности и пехоте вашего величества сильно достанется от продолжительных осадных работ.
— Я вовсе не намерен употреблять на это мою пехоту! — раздраженно выкрикивал Карл, отмахиваясь от генерал–квартирмейстера. — Что вы! А запорожцы на что?
Прямой рот Гилленкрока с поджатыми сухими губами, жилистая шея, костистые цепкие руки и быстрый, лисий взгляд небольших темно–желтых, чуть прищуренных глаз изобличали ревностного католика — человека благочестивого, жестокого и весьма подозрительного.
Как истый верноподданный своего государя, Гилленкрок в разговоре с другими полагал, что король всегда прав. «Но разумный человек, — думал он про себя, — должен знать, что разум при дворе короля, пораженного самонадеянностью, граничащей с опьянением, играет незначительную роль. Сейчас король отзывается о русских солдатах: «Они только и ждут, чтобы бежать». А сразу после Калиша он говорил ведь совершенно другое!.. Король не обращает внимания на противоречие своих суждений и на то, как их истолковывают другие…
Однако это было бы еще полбеды. Вся беда в том, что слепота короля не излечивается и от жестокого соприкосновения с действительностью. Единственно, что чувствуется сейчас, — копался в своих наблюдениях Гилленкрок, — это то, что теперь в обнадеживающих высказываниях короля не чувствуется прежней уверенности. Он горячится… Вот и сейчас, с запорожцами… Ведь использование их на осадных работах — это же чепуха!»
Не мог Гилленкрок удержаться, чтобы не высказать эта своему королю. Пожевав губами и минуту подумав, он нарочито бесстрастно спросил:
- A–а… разве можно, ваше величество, употреблять на осадные работы людей, которые не имеют о них никакого понятия, с которыми нужно объясняться через переводчиков и которые разбегутся, как скоро работа покажется им тяжелой и соседи их начнут падать от русских пуль?
— Я вас уверяю, друг мой, — продолжал выкрикивать Карл, бегая из угла в угол палатки, — что запорожцы сделают все, что я хочу! И не разбегутся! Потому что я… Потому что я хорошо им буду платить!..
Сам ревностный лютеранин, Карл, однако, уважал Гилленкрока–католика и за умение ровно держаться при любых обстоятельствах, и за его прямоту — выслушивал его возражения, не выгонял, как других.
— С нашими пушками, государь, ничего нельзя сделать. Нет ядер. Левенгаупт ничего не привез, — продолжал возражать Гилленкрок. — Придется добывать крепость пехотой.
— А я вас уверяю, — настаивал Карл, — что штурм не понадобится.
— В таком случае я не понимаю, — пожимал плечами генерал–квартирмейстер, — каким образом крепость будет взята, если только нам не поблагоприятствует необыкновенное счастье?
— Необыкновенное?! — остановился король. — Да, мы свершаем необыкновенное. За это и пожинаем славу и честь!
— Боюсь, — заметил Гилленкрок, прикрывая глаза, — чтобы все это не окончилось для нас тоже… «необыкновеннейшим образом».
