Из-под вывески «Крендельная» выбежала маленькая фигура – рудвик или, может, пухлый ребёнок резво затопал по каменным ступеням в сторону площади. Широкий лоток с выпечкой, который он тащил впереди, казался больше него самого.
– Я часто сюда прихожу, – Каас кивнул, разделяя моё ощущение. – Как бы это странно ни звучало, чтобы спастись от одиночества. Здесь я чувствую себя причастным к городской суете. Проживаю моменты жизни чужих людей, что торопятся по своим делам. Наблюдаю за хлопотами лавочников, вечно спешащими клерками, развязными актёрами, мальчишками, что продают жёлтые листовки за четверть лирны. Абсолютное мошенничество!
Он опустил голову и грустно усмехнулся собственной шутке.
– Никогда бы не подумала, что тебе нужно спасение, – я легонько толкнула его плечом, приободряя. – В «Фуррионе» мир крутился вокруг тебя. Каждый хотел урвать свой кусочек защитника Свободного Квертинда. Мальчишки наверняка хотят быть похожими на великого и ужасного стязателя.
– Да уж, – выдохнул Каас. – Великого и ужасного стязателя. Защитника Свободного Квертинда. Кого угодно, но не Кааса Брина. Знаешь, Юна, с некоторых пор я испытываю нарастающую пытку оттого, что познал, в каком страшном одиночестве я живу. И нет от него спасения. Нет ни одного человека, которому бы я мог по-настоящему довериться.
– Может, одиночество – это не так уж и плохо? – я подняла голову и взглянула в светлое ночное небо. – Оно делает тебя независимым. Ты твёрд в своих решениях и свободен. Ты не мучаешься переживаниями за близких. Никто тебя не разочарует, потому что ты ни на кого не надеешься, кроме себя. Наверное, таким и должен быть стязатель.
– Я тоже так думал. Когда пытался себя утешить, – он улыбнулся. – Но как бы я ни старался, как бы ни изощрялся, какие бы удовольствия ни пытался себе купить, я понял, что единственный шанс стать счастливым – это принадлежать кому-то. Быть для кого-то сыном, братом, отцом, мужем, возлюбленным. Быть… нужным. Не королевству, не Ордену Крона, а конкретному человеку.
– Ужасная пошлятина, – насмешливо скривилась я. – Любить и быть любимым… Ты точно не покупал жёлтых листовок по четверть лирны?
– Да ты трусиха! – игриво возмутился Каас, и я поперхнулась от возмущения. – Кто бы мог подумать, Юна Горст, что смеётся в лицо опасности, больше всего на свете боится влюбиться! Поэтому ты и пыталась бежать из бестиатриума?
– Не боюсь! – тут же заспорила я. – Просто считаю глупостью. Эти увлечённые парочки не видят ничего вокруг. Они меняют друг друга, становятся иными. И всё остальное перестаёт быть важным. По велению сердечной страсти люди предают друзей, отказываются от своих решений, поступков, идей. Сами возлагают на себя бессмысленный долг перед человеком, и от этого впоследствии гибнут. Превращаются в каких-то живых мертвецов!
Я взмахнула руками, раздражаясь. На мой взгляд, любовь в нашем мире сильно переоценивали. К несчастью, мимо театра проходила очередная парочка, разряженная, как танцоры со страниц блокнота Првленской. Мне захотелось кинуть в них чем-нибудь, чтобы прогнать, как стаю воришек-воробьёв, что вечно сновали где ни попадя.
– Ничего себе! – Каас поднял бровь и продолжил меня дразнить: – Ты злишься! Стало быть, я попал в самую точку. Ты боишься признать, что любовь – это главный способ бегства от одиночества, что мучает абсолютно всех. Даже тебя.
– Пффф, – презрительно выдохнула я и закатила глаза. – Знаешь, я видела эту любовь? Мой отец любил Тезарию Горст до конца своих дней. И что это ему принесло, кроме страданий, терзаний и болезней? Ничего. И да, он был чудовищно одинок. Тогда я была слишком маленькой, чтобы наверняка знать, что с ним происходит, но всегда чувствовала эту гнетущую, невыразимую тоску в крепком мужчине, который мог бы быть счастлив. Но он даже не пытался! И я злюсь на него за это. Вот Толмунд, я правда злюсь! Люди не могут всегда принадлежать друг другу. Любовь – это короткий эпизод в жизни, которому нельзя служить до конца своих дней, игнорируя саму жизнь.
Каас рассмеялся. Закинул голову и хохотал, довольный моим откровением. Я ужасно оскорбилась и даже захотела его стукнуть, потому что не видела ничего смешного в том, что говорила. Это было правдой, к тому же довольно болезненной. Мне захотелось уйти, и я даже сделала попытку, но Каас удержал.
