– Я незаметненько, – признался Карпов, взволновавшись.
– А для чего?
– А просто так! – сказал Виталий Семенович неискренне.
– Не может быть! – бестактно не согласился я.
Карпов судорожно вздохнул.
– Какой-то компромат вы тут заподозрили? – попытался я за него сформулировать внятное объяснение.
– Ну какой там компромат? – запротестовал мой собеседник.
– Для чего-то вы их сфотографировали.
– Я много кого фотографирую, – признался Карпов в надежде спасти свою репутацию.
– Правда?
– Да, – упавшим голосом сказал Виталий Семенович, обнаружив, что проговорился.
– А зачем, если не секрет?
– Может быть, купят.
– Вряд ли найдутся желающие, – засомневался я.
– Вы ведь хотите купить, – резонно заметил Карпов.
– Такие случаи наверняка редки.
– Не скажите! – горячо запротестовал Виталий Семенович. – Это смотря как все преподнести! С большой охотой покупают, поверьте мне!
– Зачем?
– На память. Тут психология, дорогой мой Евгений Иванович. Ты сфотографировал человека, часто даже незаметно для него, и сразу с фотографиями к нему не лезешь. Зачем? Не надо торопиться. Проходит год, а то и два, и тут ты будто бы случайно ему показываешь, что у тебя есть. Ему интересно, и в нем умиление тут же. Любят люди на бывших на себя смотреть. Какие прежде они, в смысле. И вот тогда можно продавать.
– Покупают?
– Еще как! Редко кто отказывается. Я же вам говорю – тут психология. Свою фотографию в чужих руках оставить… в моих то есть, вы поняли… так вот оставлять мало кто решается. Вроде как неприятно это людям, чтобы их фотография – в чужих руках. Не замечали никогда?
– Я просто не задумывался, – признался я.
– То-то и оно, что не задумывались. А как человека перед фактом ставишь – он готов тебе деньги заплатить.
Я вспомнил, что есть народы, представители которых не дают себя фотографировать. Потому что у них считается, что фотография отнимает часть души сфотографированного человека. И если заезжий турист хочет сделать снимок – разворачиваются, убегают и прячутся. И здесь нечто подобное. В другую форму облекается, а суть та же самая. Никому не оставлять ни единой частички себя, любимого, пускай даже в виде фотографии.
– Сколько я вам должен? – спросил я.
– Тут каждый волен сам решать, – осторожно ответил Карпов.
Он явно боялся продешевить, но никак не мог сообразить, сколько с меня потребовать. Понимал, что раз уж я сюда примчался, фотография эта имеет для меня какую-то ценность, и можно было со мной особенно не церемониться и хоть сто долларов с меня просить, но язык у него не поворачивался. Я помог ему справиться с ситуацией и дал сразу двести баксов. Карпов изумился, и в нем поселилась и расцвела дикая гордость.
– Этого достаточно? – спросил я.
– Вполне! – ответил Карпов. – Я очень благодарствую!
Он сделался таким счастливым, будто только что выиграл в лотерее. Лежал у него лотерейный билет, и считалось, что тираж давно уже прошел и никакого выигрыша там не случилось, как вдруг выяснилось, что ошибка вышла и что-то все-таки по тому билету владельцу причитается. Но Карпов не догадывался, что на самом деле деньги он получил не столько за эту фотографию, сколько авансом, и деньги прямо сейчас ему придется отработать. Я покупал у него информацию. Подкупал фотографа, чтобы сделать его разговорчивым.
– А фотографий, где Вероника с прежним со своим ухажером, с Андреем Михайловичем, у вас нет? – зашел я издалека.
– Как же! – воодушевился Карпов, ободренный своим недавним финансовым успехом. – Конечно, есть! Желаете взглянуть?
Он мысленно уже прибавил к двумстам заработанным только что долларам следующие двести и потому проникся ко мне лишающей его осторожности симпатией. Я не стал его разочаровывать и благосклонно кивнул. Тотчас же мне были предъявлены компрометирующие Андрея Михайловича фотографии, на которых он был снят в обществе Вероники. Несмотря на разницу в возрасте, они смотрелись очень гармонично. Такая у них могла бы быть семья: стареющий, но респектабельный и мудрый муж, трепетно любящий и просто обожающий свою жену, а жена эта молода, красива, чуть наивна и горда, и за мужем за своим она, как за каменной стеной.
– Будете брать? – волновался фотограф Карпов. – Я уступлю.
– Сколько? – сделал я вид, будто готов поторговаться.
– Десять процентов, – сказал Виталий Семенович, явно не без внутренней борьбы.
– Неплохо, – оценил я, чтобы его не разочаровывать. – А долго у них это было?
– Ась? – спросил Виталий Семенович угодливо.
– Вероника и Андрей Михайлович долго меж собой дружили?
– Год, наверное.
– А Нина Николаевна как же?
– Страдала! – сообщил с готовностью Карпов.
– Она не пыталась мужа образумить? Или отношения с Вероникой выяснить?
– Тихо страдала, – сказал фотограф уважительно. – Без скандалов. Очень интеллигентная женщина.
– А Андрей Михайлович?
– Это вы о чем?
– Когда Вероника оставила его ради молодого соперника – Андрей Михайлович как себя повел?
– Никак.
– То есть? – приподнял я бровь, ожидая разъяснений.
– Никак, – повторил Карпов. – Будто его это вовсе не касалось.
– Отступился и даже не пытался вернуть расположение Вероники?
– Получается, что так.
