— А, ты еще не говорила ей? — отозвался он задумчиво. — Я подвез ее от сарая до города, но я ей тоже ничего не сказал, полагая, что она, может быть, уже слышала об этом в городе, но не решается поздравить меня из застенчивости.
— Вряд ли она об этом слышала. Впрочем, я сейчас пойду к ней и узнаю. И вот еще что, Дональд, ты не возражаешь против того, чтобы она по-прежнему жила у нас? Она такая спокойная и непритязательная.
— Нет, конечно, не возражаю… — ответил Фарфрэ чуть-чуть нерешительно. — Но я не знаю, захочет ли она сама.
— Конечно, захочет! — горячо проговорила Люсетта. — Я уверена, что захочет. Кроме того, ей, бедняжке, больше негде жить.
Фарфрэ посмотрел на жену и понял, что она и не подозревает о тайне своей более сдержанной приятельницы. И он еще больше полюбил ее за эту слепоту.
— Устраивай все, как тебе хочется, — отозвался он. — Ведь это я вошел к тебе в дом, а не ты ко мне.
— Пойду скорей поговорю с нею, — сказала Люсетта.
Она пошла наверх, в спальню Элизабет-Джейн; девушка уже сняла пальто и шляпу и отдыхала с книгой в руках. Люсетта сразу же догадалась, что она еще ничего не знает.
— Я решила пока не идти к вам вниз, мисс Темплмэн, — простодушно сказала девушка. — Я хотела было пойти спросить вас, оправились ли вы от испуга, но узнала, что у вас гость. Интересно, почему это звонят в колокола? И оркестр играет. Очевидно, празднуют чью-то свадьбу… или это они репетируют, готовясь к рождеству?
Люсетта рассеянно ответила: «Да», — и, усевшись рядом с Элизабет-Джейн, посмотрела на нее, как бы обдумывая, с чего начать.
— Какая вы нелюдимая, — проговорила она немного погодя, — никогда не знаете, что делается вокруг, чем живо интересуются и о чем говорят в народе повсюду. Надо бы вам больше выходить на люди и болтать, как другие женщины, тогда вам не пришлось бы задавать мне этот вопрос. Так вот, я хочу сообщить вам кое-что.
Элизабет-Джейн сказала, что она очень рада, и приготовилась слушать.
— Придется мне начать издалека, — проговорила Люсетта, чувствуя, что ей с каждым словом все труднее и труднее рассказывать о себе этой сидящей рядом с нею задумчивой девушке. — Помните, я как-то говорила вам о женщине, которой пришлось решать трудный вопрос нравственного порядка… о ее первом поклоннике и втором поклоннике? — И она в нескольких фразах кратко повторила рассказанную ею историю.
— О да… помню; это история вашей подруги, — сухо отозвалась Элизабет-Джейн, всматриваясь в глаза Люсетты, словно затем, чтобы узнать, какого они цвета. — Два поклонника — прежний и новый; она хотела выйти замуж за второго, хотя сознавала, что должна выйти за первого, словом, точь-в-точь как апостол Павел: не сотворила добра, которое хотела сотворить, и причинила зло, которого не хотела причинять.
— Вовсе нет! Нельзя сказать, что она причинила зло! — торопливо перебила ее Люсетта.
— Но вы же говорили, что она, или, лучше сказать, вы сами, — возразила Элизабет, сбрасывая маску, — были обязаны по долгу чести и совести выйти за первого?
Поняв, что ее видят насквозь, Люсетта покраснела, потом побледнела и в тревоге спросила:
— Вы никому про это не скажете, правда, Элизабет-Джейн?
— Конечно, нет, если вы этого не хотите.
— Так я должна вам объяснить, что дело гораздо сложнее, хуже, чем могло показаться по моему рассказу. С тем первый человеком у меня создались странные отношения, и мы понимали, что нам надо пожениться, потому что о нас начали говорить. Он считал себя вдовцом. Он много лет ничего не знал о своей первой жене. Но жена вернулась, и мы расстались. Теперь она умерла, и вот он снова начинает ухаживать за мной и говорит, что «теперь мы исполним свое желание». Но, Элизабет-Джейн, это уже совсем новые отношения: возвращение той, другой женщины освободило меня от всех обетов.
— А разве вы на этих днях не дали ему обещания снова? — спросила девушка.
Она угадала, кто был «первым поклонником».
— Это обещание меня заставили дать под угрозой.
— Да, верно. Но мне кажется, если женщина однажды связала с кем-то свою жизнь, да еще при столь несчастливых обстоятельствах, как это было у вас, она, при первой возможности, должна стать женой этого человека, хотя бы и не она была виновата в том, что произошло.
Лицо у Люсетты потемнело.
— Он оказался таким человеком, что за него страшно выходить замуж, — попыталась она оправдаться. — Действительно страшно! И я узнала это лишь после того, как снова дала ему согласие.
— В таком случае остается только один честный путь. Вы вовсе не должны выходить замуж.
— Но подумайте хорошенько! Поймите…
— В этом я убеждена, — жестко перебила ее подруга. — Я правильно угадала, кто этот человек. Это мой отец, и, повторяю, вашим мужем должен быть или он, или никто.
Всякое уклонение от общепринятых норм поведения действовало на Элизабет-Джейн, словно красная тряпка на быка. В ее стремлении к добронравию было даже что-то чуть ли не порочное. Она уже познала горе из-за прошлого своей матери, и потому малейшее нарушение обычаев и приличий приводило ее в такой ужас, о каком и понятия не имеют те, чьего имени не коснулось подозрение.
