Низины потемнели, и небо сделалось густо-серым. Когда вся местность вокруг стала напоминать картину, залитую чернилами, к огромному каменному мосту приблизился другой человек. Он ехал в двуколке и тоже направлялся в город. Двуколка остановилась на середине моста.
— Мистер Хенчард? — послышался голос Фарфрэ.
Хенчард повернул голову.
Фарфрэ увидел, что не ошибся, и приказал сидевшему рядом с ним человеку ехать домой, а сам слез и подошел к своему бывшему другу.
— Я слышал, вы собираетесь эмигрировать, мистер Хенчард, — начал он. — Это правда? Я спрашиваю не из простого любопытства.
Хенчард, немного помедлив с ответом, сказал:
— Да, это правда. Я еду туда, куда вы хотели уехать несколько лет назад, когда я не пустил вас и уговорил остаться. Все идет по кругу! Помните, как мы с вами вот так же стояли в Меловой аллее и я убеждал вас не уезжать? У вас тогда не было ни гроша, а я был хозяином дома на Зерновой улице. Теперь же у меня нет ни кола ни двора, а хозяином этого дома стали вы.
— Да, да, все это верно! Таков закон жизни, — отозвался Фарфрэ.
— Ха-ха, правильно! — вскричал Хенчард, настраиваясь на веселый лад. — То вверх, то вниз! Я к этому привык. Не все ли равно, в конце концов!
— Теперь выслушайте меня, если у вас есть время, как я выслушал вас, — сказал Фарфрэ. — Не уезжайте. Останьтесь здесь.
— Но как же мне остаться? — досадливо возразил Хенчард. — Денег у меня хватит лишь на то, чтобы перебиться несколько недель, не больше. У меня пока нет охоты снова браться за поденную работу, но не могу же я сидеть сложа руки; так что лучше уж мне попытать счастья где-нибудь в другом месте.
— Да, но вот что я вам предложу, если вы согласитесь меня выслушать. Переходите жить в свой прежний дом. Мы охотно предоставим вам две-три комнаты — жена моя, конечно, ничего не будет иметь против, — и вы поживете у нас, пока не найдете себе места.
Хенчард вздрогнул: очевидно, картина его жизни под одним кровом с Люсеттой, нарисованная ничего не ведавшим Дональдом, произвела на него столь сильное впечатление, что он не мог взирать на нее равнодушно.
— Нет, нет… — проговорил он хрипло, — мы обязательно поругаемся.
— Вы будете хозяином на своей половине, — продолжал Фарфрэ, — и никто не станет вмешиваться в ваши дела. В нашем доме жить гораздо здоровее, чем внизу, у реки, где вы живете теперь.
И все-таки Хенчард отказался.
— Вы сами не знаете, что предлагаете, — сказал он. — Тем не менее благодарю.
Они вместе направились в город, шагая рядом, как в тот день, когда Хенчард уговаривал молодого шотландца остаться.
— Зайдите к нам поужинать, — пригласил его Фарфрэ, когда они дошли до центра города, где их дороги расходились: одна направо, другая налево.
— Нет, нет.
— Кстати, чуть было не забыл. Я купил большую часть вашей мебели.
— Я слышал.
— Так вот, мне самому она не очень нужна, и я хочу, чтобы вы взяли из нее все то, что вы не прочь были бы иметь, — например, вещи, которые вам, быть может, дороги по воспоминаниям или в которых вы особенно нуждаетесь. Перевезите их к себе, меня это не обездолит; мы прекрасно можем обойтись без них, и мне не раз представится возможность прикупить, что понадобится.
— Как! Вы хотите отдать мне эту мебель даром? — проговорил Хенчард. — Но вы же заплатили за нее кредиторам!
— Да, конечно, но, может быть, вам она нужнее, чем мне.
Хенчард даже растрогался.
— Я… иногда думаю, что поступил с вами несправедливо! — сказал он, и в голосе его прозвучало беспокойство, отразившееся и на его лице, но незаметное в вечернем сумраке.
Он резко тряхнул руку Фарфрэ и поспешно зашагал прочь, словно не желая выдать себя еще больше. Фарфрэ увидел, как он свернул в проезд, ведущий на площадь Бычьего столба, и, направившись в сторону монастырской мельницы, скрылся из виду.
Тем временем Элизабет-Джейн жила на верхнем этаже одного дома, в каморке, не более просторной, чем келья пророка, и ее шелковые платья, сшитые в пору благополучия, лежали в сундуке; она плела сети, а часы отдыха посвящала чтению тех книг, какие ей удавалось достать.
Ее комната была почти напротив того дома, где раньше жил ее отчим, а теперь жил Фарфрэ, и она нередко видела, как Дональд и Люсетта с жизнерадостностью, свойственной молодоженам, вместе спешат куда-то или возвращаются домой. Девушка, по мере возможности, избегала смотреть в ту сторону, но как удержаться и не посмотреть, когда хлопает дверь?
Так она тихо жила, но вот однажды услышала, что Хенчард заболел и не выходит из дому, — очевидно, он простудился, стоя где-нибудь на лугу в сырую погоду. Она сейчас же пошла к нему. На этот раз она твердо решила не обращать внимания на отказы и поднялась наверх. Хенчард сидел на кровати, закутавшись в пальто, и в первую минуту выразил недовольство ее вторжением.
— Уходи… уходи! — проговорил он. — Не хочу тебя видеть!
— Но, отец…
— Не хочу тебя видеть, — твердил он.
Но все-таки лед был сломан, и она осталась. Она устроила его поудобнее, отдала распоряжения людям, жившим внизу, и, когда собралась уходить, ее отчим уже примирился с мыслью о том, что она будет его навещать.
