— Может, выпьешь? — вяло спросил он Вадима, заранее зная о бесполезности этого предложения.
Вадим поднял стоявшую у ног бригадира пустую бутылку., вытряхнул на пол остатки, зачерпнул кружкой из бака с питьевой водой, помыл бутылку, спросил:
— Молоко у вас где?
— На двор вынесли. Чтоб не скисло. Сметана в бидоне, под столом.
Вадим вышел. Вскоре вернулся с большим эмалированным ведром, снял крышку и, проливая молоко на пальцы, наполнил бутылку по горлышко. Потом нашарил глазами выпачканный клеем пузырек, взял с полки, сорвал с него соску. Долго эту соску мыл и скоблил…
- “Бугор” сегодня пьет, — сказал Севастьяныч. — И никто ему не укажет. Вот так вот. — Севастьяныч выцедил водку. Брезгливо выпятив губы, отставил стакан. — И ты мне не укажешь. Молод еще… — Он запихнул в рот луковицу, задумчиво пожевал.
Молоко было ледяное. Вадим сбросил крышку с теплого чайника, заглянул в горловину и, немного поколебавшись, сунул туда бутылку.
— Молод, — повторил Севастьяныч. — У всех у вас сопли еще зеленые.
Вадим нахмурился, но промолчал, Севастьяныч тоже нахмурился.
— Может, я пью потому, что день у меня сегодня такой… — И страшно выкатив белесые глаза, добавил: — В сорок пятом я старуху одну в расход пустил! Понятно?
“Врет он! — оторопело подумал Вадим. — Или не врет? Не так уж и пьян как будто… Нашел, чем хвастаться, старый дурак!”
Вадим разозлился.
— Твое уголовное прошлое мало меня занимает.
Михаил куда-то исчез. Ровно гудел мотор, медленно вращался барабан лебедки, наматывая кабель. На экране осциллографа бесшумно вспыхивали импульсы. Лис по-прежнему лежал в своем углу, ко всему безучастный. Вадим с бутылкой в руках придирчиво разглядывал записанный без оператора участок диаграммы. Вошел Михаил.
— Поправлял прожектор, чтоб посветлее, — сказал он. — Запись нормальная?
— Да, скоро конец… Вытаскивай лиса, покормим.
Михаил достал из-под сиденья две пары брезентовых рукавиц.
Лис вздрагивал и ни за что не хотел разжимать крепко стиснутые челюсти. Пришлось с ним повозиться. Дырка в соске оказалась мала. Вадим стряхнул неудобные рукавицы и сделал дырку побольше. Молоко хлынуло струйкой, и лис, повизгивая и захлебываясь, был принужден глотать.
— Вот так вот, — сказал Вадим, отставляя опорожненную бутылку. И совсем некстати добавил: — Нашел, чем хвастаться, старый пень.
Михаил поднял лиса — тяжел кобелина — и перенес обратно в угол. Потом метнулся к рычагам, остановил лебедку. В окошках счетчика глубин застыли нули.
— Кончил дело, — пробормотал Вадим, — гуляй смело. — Он выдернул диаграммную ленту из самописца, выключил аппаратуру. — Пока я буду писать заключение, сматывай кабели. Коля и Женя помогут.
— Может, до утра оставим?
— Нет. Понимаешь ли… — Вадим замялся. — Вызов в бригаду Колядина. Передали через Свекольникова.
— Знаю, — сказал Михаил. — Так прямо сейчас и поедем?
— Да, Михаил Васильевич. Прямо сейчас. Абсолютно необходимо.
И оба, точно сговорившись, взглянули на циферблат автомобильных часов. Было пять минут третьего ночи. Михаил Васильевич мял в ладонях жесткие рукавицы, молчал.
— Как будто я виноват! — внезапно вспылил Вадим. — Надо! К чертям собачьим всю эту работу! Надо! — Взяв себя в руки, устало пообещал: — Вернемся на базу, получишь отгул.
Михаил ушел. Вадим откинул крышку дорожного ящика, порылся внутри и выбросил на диван папку с бланками, карандаш, логарифмическую линейку.
Он уже заканчивал писать заключение, как вдруг в салон ввалился бригадир. Севастьяныч плюхнулся на сиденье и сипло сказал:
— А на столе, между прочим, писать удобнее.
— Спасибо, я здесь… — ответил Вадим, не подняв головы. — Мне, между прочим, осталось немного.
Сопение Севастьяныча мешало сосредоточиться. Буквально усилием воли Вадим подавил в себе раздражение. “А ладно, — подумал он. — Пусть сидит, лишь бы помалкивал.”
Рука бригадира легла поверх аккуратно разложенных диаграмм.
— Ты что?! — Вадим даже привстал. — Лишнего выпил?!
Еще мгновение — и он добавил бы к этому несколько яростных слов о свинстве, о пьяных прохвостах, которые…
Глаза бригадира смотрели прямо, не мигая. Зрачки глубокие, будто отверстия винтовочных стволов, и пугающе пристальные.
— Ну выпил, — словно о чем-то другом, постороннем, спокойно сказал Севастьяныч. — Мало выпил, хмель меня не берет. Да дело не в этом… Уголовник, думал?
Вадим молчал. Ситуация была глупейшей, и он не знал, как себя вести.
— Пацаненок, — сказал Севастьяныч, закуривая. — Я тоже был таким пацаненком, когда в сорок третьем тонул в белорусских болотах. Вот так вот…
“Ага, — подумал Вадим. — Восемнадцать дотов подорвал, кровь мешками проливал. Водку выпил — оправдаться надо”.
— Дети есть? — спросил Севастьяныч.
— Нет, — резко ответил Вадим. — Не женат…
— То-то. А у меня сын был. И жена… Анна Прокофьевна. Повесили… А сына убили… Прикладом в голову.
Вадим насупился. Бесцельно погонял движок по шкалам линейки, спросил:
— За что?
Севастьяныч оторвал зубами половину размокшего папиросного мундштука, сплюнул.
— Да ни за что. Аннушка наша связная была… А сына вот ни за что. Только ходить научился.
Помолчали.
