Стоило уйти моей любовнице, как интерес ко мне со стороны камбузницы поубавился. Она делала вид, что слушает меня, но все чаще косилась на другой конец стола, прислушивалась к разговорам там и пару раз вставляла реплики, явно позаимствованные, потому что были остроумные. Взгляд ее задерживался то на начальнике рации, то на Гусеве, то на Остапенко. Последний, занятый банкованием, не замечал ее призывов к действию, и вскоре был вычеркнут из списка жертв. Зато первые два заговорили громче и задергались, будто сидели голыми задами на раскаленной солнцем палубе. Догадываюсь, что обоим хотелось перебраться поближе к женщине, но были не слишком пьяны, чтобы решиться на это. Выход нашел Гусев. Он что-то прошептал на ухо повару, и тот, довольно хмыкнув, пересел ко мне, на место Раисы, а Валентина сразу же перепорхнула на его место. И слава богу, потому что я был на грани срыва из-за ее идиотского смеха.
Повару явно понравилось, что обе женщины покинули меня. Наверное, Миша не лишен ревности, и Гусев, заставляя его пересесть ко мне, сыграл на этом.
– Старпом, давай выпьем, – предложил он.
Пьян уже, иначе бы не перешел на ты. Делаю вид, что не заметил панибратства.
– Давай.
Ершов жадно глотает желтоватый самогон, кривится, будто выпил неразбавленной лимонной кислоты, и тыкается носом в локтевой сгиб. Замечаю, что лысина у Миши облезает. Розовые пятнышки похожи на цветы, проросшие через темно-коричневую, шелушащуюся кожу.
– За что я тебя уважаю, старпом...
Обычно за стадией опьянения, которую я называю «уважаемые люди», следует стадия обмена ударами между «уважаемыми». Надеюсь, что до второй стадии повару еще далеко.
– Каждый праздник отмечаете в капитанской каюте? – спрашиваю я.
– Да. У нас же экипаж – во! – Ершов тычет мне под нос пухлый большой палец, отогнутый от кулака. – Каждый праздник, каждый день рождения!
– Представляю, что здесь творилось на день рождения старпома. Наверное, наклюкались до посинения.
– Точно! – соглашается повар. – Я потом два дня отходил, Валька за меня готовила.
– Она ведь тоже тут была, – возражаю я.
– Была – куда же без нее?! Сидела до тех пор, пока второй помощник не сменился с вахты и не увел ее. Они еще поругались. Начальник рации заступился за нее, чуть не подрался со вторым.
– Она и с начальником?..
– Нет, Дмитрич – парень что надо. Просто они сидели в обнимку. Валька развалилась, говорит, пьяная, держи меня, Дмитрич. Он и держал. А тут...
– Так все время и лежала, никуда не выходила?
– Она на диване сидела, не могла выбраться.
– Так тебя же не было, ты же ушел, – вспомнил я.
– Нет, я уходил с капитаном, а потом вернулся с артельщиком. И больше – никуда. Я Вальку не пускал. Пусть, думаю, душа у нее поболит!
– Душа?
– Ну да! Знаешь же, что душа человека находится под мочевым пузырем: чем он полнее, тем на душе тяжелее? Ха-ха-ха!.. – смеялся он так весело, будто сам придумал эту хохму.
– Значит, и начальник рации никуда не выходил?
– Конечно! Куда же он без Вальки пойдет?! Он, наверное, рассчитывался с ней за очки.
– Какие очки?
– Свои, какие же еще?! Она в начале вечеринки толкнула его, очки упали на палубу, а начальник сослепу наступил на них. Плакался потом, что не видит без них ни черта... Скажу тебе по секрету, я и его душу помучил – здорово, да?!
– Здоровее не придумаешь, – мрачно ответил я. – Передай мой стакан, пусть нальют полный.
– Правильно, давай выпьем по полному за нашу дружбу!
– Да, – соглашаюсь я и уточняю: – За нашу «душевную» дружбу.
Буду сидеть за столом и не выпускать повара, пока не кончится самогон, – последую примеру древних, которые убивали гонца, принесшего черную весть.
Пьяница из меня такой же паршивый, как и сыщик. И выпил-то чуть больше пол-литра, а мучаюсь похмельем третий день. Наверное, самогон был плохой, до сих пор, когда вспоминаю его вкус, из глубины живота к горлу подпрыгивает, как тугой мячик, тошнота. Тут еще жара проклятая. Лежишь в кровати, мокрый от пота, и чувствуешь себя сопливым ершом, законсервированным в собственном соку. Ничего неохота делать, лень шевелится, даже чтобы покушать. Съел бы, конечно, что-нибудь соленое и сочное, типа квашеной капусты, но ведь никакая гадина не додумается принести. Райка норов показывает: заглянула второго января утром в каюту, попросила, обращаясь на вы, чтобы вышел, мол, ей надо уборку сделать. Послал ее подальше вместе с уборкой.
Пойти, что ли, поругаться по рации с портовыми властями, потребовать постановки к причалу? Мероприятие, конечно, интересное. Самое главное, что они не скажут ни нет, ни да. Будут тараторить на паршивом, с примяукиванием, английском, сыпать через слово извинения, переводить разговор на другие темы – в общем, переливать воду с одного борта за противоположный и убеждать тебя, что Южно-Китайскому морю «осень-осень сколо тлуба». Повезло нашей стране с союзниками: имей таких – и противников не надо.
Нет, пора выбираться из консервной банки – каюты – и идти в спортзал. Истосковалась боксерская груша по моим кулакам, а они – по ней. Хорошая физическая встряска – лучшее лекарство от похмельной одури.
