– Послушай, – сказал я, – мудрость есть благополучие; это известно и ребенку. – Клиниас удивился, потому что еще слишком молод и несмышлен, а я, заметив его удивление, спросил: – Разве ты не знаешь, что флейтисты в отношении к игре на флейте – люди самые благополучные?
– Знаю.
– То же должно сказать и о грамматистах в отношении к искусству читать и писать?
– Без сомнения.
– Что ж теперь? Говоря вообще, почитаешь ли ты кого-нибудь благополучнее кормчего во время морской бури?
– Нет.
– А во время войны, с кем бы ты охотнее согласился разделять судьбу: с мудрым полководцем или с немудрым?
– С мудрым.
– Во время болезни кому бы охотнее вверился: мудрому врачу или глупому?
– Мудрому.
– Стало быть, гораздо благополучнее иметь дело с мудрым, чем с невеждой?
– Конечно.
– Следовательно, мудрость везде делает людей благополучными; с ней никто не ошибается, но все поступают правильно и удачно, иначе она не была бы и мудростью. Таким образом, в главном мы, наконец, как-то там согласились, то есть заключили, что кто обладает мудростью, тот не имеет нужды в благополучии. А когда согласились в этом, я спросил Клиниаса и о других, прежде допущенных положениях.
– Мы допустили, – сказал я, – что человек благоденствует и бывает счастлив, как скоро у него много добра.
– Допустили.
– Но благоденствовать при настоящих благах тогда ли можем мы, когда они полезны нам, или когда не полезны?
– Когда полезны, – отвечал он.
– Полезны ли они, когда мы только имеем их, а не употребляем? Например, полезно ли иметь много пищи и не есть, много питья и не пить?
– Вовсе нет, – сказал он.
– Вообрази же теперь, что художники приобрели все нужное для каждого из них и, однако ж, не употребляют приобретенного; счастливы ли они оттого, что у них есть все нужное для художника? Представь, например, что плотник приобрел все инструменты и нужные деревья, а ничего не строит; полезно ли ему это приобретение?
– Нимало.
– Что ж теперь? Кто приобрел богатство и все другие блага, о которых мы недавно упоминали, а не употребляет их, тот благоденствует ли от приобретения этих благ?
– Нет, Сократ.
– Следовательно, кто хочет быть счастливым, тому надобно не только приобрести эти блага, но и употреблять их, если одно приобретение не приносит никакой пользы.
– Правда.
– Итак, для счастья человека, Клиниас, необходимо как приобретение благ, так и употребление их.
– Кажется.
– Но употребление правильное, – спросил я, – или и неправильное?
– Правильное.
– Ты хорошо-таки отвечаешь, потому что употреблять их неправильно, думаю, гораздо вреднее131, чем вовсе не употреблять: первое худо, а последнее ни худо, ни хорошо. Не так ли скажем?
– Так.
– Что же? При обработке деревьев может ли что другое содействовать правильному употреблению их, кроме знания, свойственного плотнику?
– Ничто, – сказал он.
– Не знание ли также содействует правильной выделке сосудов?
– Так.
– А для того, – сказал я, – чтобы правильно употребляемы были все прежде упомянутые нами блага, то есть богатство, здоровье и красота, знание ли должно идти вперед и сообщать направление деятельности или что другое?
– Знание, – отвечал он.
– Следовательно, знание, как видно, при всяком приобретении и действии доставляет людям не только благополучие, но и счастье?
– Так.
– Итак, скажи, ради Зевса, – спросил я, – есть ли какая-нибудь польза от всех приобретений без рассудительности и мудрости? Полезно ли человеку многое приобретать и многое делать, когда в нем нет ума, или полезнее немногое с умом? Смотри так: не тот ли менее грешит, кто менее делает? Не тот ли менее несчастен, кто менее грешит? Не тот ли менее бедствует, кто менее несчастен?
– Без сомнения, – сказал он.
– Но кто преимущественно менее может делать: бедный или богатый?
– Бедный, – отвечал он.
– Слабый или сильный?
– Слабый.
– В честях или без честей?
– Без честей.
– Мужественный и рассудительный или робкий?
– Робкий.
– Следовательно, менее132 также – ленивый, чем деятельный?
– Допускаю.
– Менее медленный, чем быстрый? И менее тот, кто имеет тупое зрение и слух, чем тот, у кого чувства остры?
Во всем этом мы согласились.
– Значит, все вообще блага, о которых мы говорили, Клиниас, – продолжал я, – надобно понимать не так, что они блага сами по себе, но, как видно, следующим образом: если управляет ими невежество, то они бывают большим злом, чем противоположное им, потому что могут успешнее служить злому началу, которое управляет ими. Если же, напротив, они находятся под властью рассудительности и мудрости, то становятся тем большим добром, а сами по себе не стоят ни того ни другого названия.
– Кажется, в самом деле так, как ты говоришь.
– Что же теперь остается заключить из наших слов? Не то ли, что нет ничего ни доброго, ни злого, что одна мудрость – добро и одно невежество – зло?
Согласился.
