Сколски, ставший впоследствии кинопродюсером (к примеру, таких лент, как «История Джолсона»[164]и «История Эдди Кантора»[165]) и всегда пользовавшийся огромным влиянием на журналистов, которые крутились около киностудий, был живописным эксцентриком и имел в то время удобный офис в мезонине у Швеба; оттуда он наблюдал сцены, разыгрывающиеся внизу, и видел, как входят и выходят знаменитые и совершенно неизвестные клиенты, точно так же как Флоренц Зигфелд приглядывался к сцене прямо из своего кабинета, находившегося в башне над зданием театра. Причина размещения Сиднея Сколски в помещении аптеки была простой: Швеб потихоньку снабжал своего постояльца, заядлого любителя принимать разные лекарства, всевозможными препаратами, пробные образцы которых Сколски должен был или просто хотел достать. В пятидесятые годы наркотики, которые позднее стали считаться опасным и вредным пристрастием, были намного более доступны, нежели в последующий период. Тогда страшная цена, которую приходится платить за их долговременное употребление, еще не была по-настоящему известна, отсутствовали также (появившиеся позже) суровые правительственные распоряжения, запрещавшие или сильно ограничивавшие распространение опасных барбитуратов[166], амфетаминов[167]и прочих наркотических веществ. У Швеба Сколски получал прессу и вел разговоры по телефону, а поскольку вождение автомобиля занимало в списке его фобий почетное первое место, ему приходилось (впрочем, без особых затруднений) отыскивать какого-либо знакомого, который повозил бы его по городу. Широко известен факт, что среди его «шоферов» фигурировала звезда такого масштаба, как Марлен Дитрих, которая верно оценивала весомость дружбы с Сиднеем Сколски. Если Сколски не раскатывал по городу и не занимался тестированием на себе новых медицинских рецептур, то его можно было найти в любимой им студии «XX век — Фокс», где Сиднею удавалось организовывать себе бесплатные ленчи, а также стрижку волос и где он относил к кругу своих поверенных многих самых старых журналистов из числа сотрудничавших с «Фоксом», в том числе Гарри Брэнда и Роя Крафта. «Думаешь, моя фотография появится когда-нибудь в каком-либо из этих журналов?» — робко и конфузливо спросила однажды Мэрилин у Сиднея в его пристанище у Швеба. Сколски знал, что это невозможно, но он нутром почувствовал ее чистосердечность и увидел скрывающуюся за этим трогательную восприимчивость к ударам.
«С этого мгновения мы стали друзьями, — написал Сколски через много лет после ее смерти. — Мэрилин всегда искала совета, [хотя] она была гораздо умнее, чем старалась показать. Она отнюдь не принадлежала к числу рядовых молодых актрисок с роскошными белокурыми волосами, которых можно встретить около любой сколь-нибудь крупной киностудии... Оказалось, что это милое, деликатное и беспомощное создание. Почти каждый хотел ей помочь. В этой беспомощности Мэрилин коренилась ее самая большая сила».
Хотя привязанность Сиднея Сколски к Мэрилин носила безоговорочный характер и была повсеместно известна (поначалу — его жене и детям, вскоре — всему Голливуду), связь между ними никогда не вышла за рамки платонической отцовской дружбы.
«Он с самого начала верил в меня, — сказала потом Мэрилин. — У меня была привычка вести с ним длинные разговоры. Я всегда считала, что могу полностью ему довериться и рассказать абсолютно обо всем». И она действительно могла. В день их первой встречи она поведала Сиднею Сколски, что ее сравнивали с Джин Харлоу и что, сколько она себя помнит, ей ставили Харлоу в качестве примера и образца для подражания. Сидней считал, что это сравнение вовсе не являлось неподходящим, а саму цель тоже находил вполне достижимой. Он знал Харлоу лично и мгновенно сориентировался, что обеим женщинам присуще редкое сочетание честолюбия и смиренной кротости, примером чего могут послужить неоднократные заявления и той, и другой о том, что они жаждут стать настоящими актрисами, — заявления, которые обе звезды делали, даже находясь уже в зените славы.
В то время казалось, что благодаря пребыванию в доме состояние здоровья Джонни Хайда слегка улучшилось, особенно после визита, который все-таки нанесла ему Мэрилин в конце ноября. А 5 декабря, после того как Джонни на протяжении более чем года являлся ее представителем без заключения письменного договора или соглашения «клиент-агент», Мэрилин подписала с его агентством «Уильям Моррис» типовой для Союза кинематографистов контракт на три года. Два дня спустя Джонни сообщил Мэрилин, что использовал все свое влияние, названивая всем своим личным и служебным должникам в «Фоксе», и в конце концов организовал ей там пробную съемку. При этом имелся в виду не только полугодовой договор с данной киностудией в сочетании с ролью в картине «Холодное плечо» и, скорее всего, в еще одной или двух лентах; сверх этого в качестве возможного варианта рассматривался также и долгосрочный контракт с «Фоксом».
