Мэрилин была на год старше и Леммона, и Кёртиса, поэтому ее ввергала в ужас мысль, что на экране она может выглядеть старой, и она нервничала из-за того, что в своем комичном переодетом виде те вообще будут напоминать пацанов-школьников. «Мэрилин цеплялась ко всему, — вспоминал Аллан Снайдер. — Она говорила, что у нее плохо накрашены губы, не так подведены брови и вообще что угодно, — лишь бы не выходить к камере». Если она даже опаздывала, все и так были благодарны, что она вообще пришла. Актриса жила, как это сформулировал ее друг, поэт Норман Ростен, «по мэрилинскому времени».
«Мне никогда не доводилось видеть или слышать, чтобы кто-нибудь так потрясающе руководил актерами, как Билли, — рассказывал позднее Леммон, — но никакие уговоры не давали результата, пока Мэрилин сама не приходила к выводу, что сыграла как следует. Иначе она просто говорила и говорила, как заведенная: "Простите, мне придется это повторить". А если Билли начинал что-то вроде: "Послушай, Мэрилин, а ты бы не могла..." — она тут же прерывала его: "Секундочку, Билли, помолчи немного, а то я забуду, как хотела это сыграть". Такие штучки не раз выводили меня из равновесия. Никто не мог ей объяснить, что у нее, в конце концов, есть профессиональные обязанности. Она не делала ничего, пока сама не приходила к выводу, что готова к этому».
Тони Кёртис был куда более злоречив и крепок на слово: он сказал, что, целуя ее, испытывал впечатление, будто целует Гитлера; скорее всего, имелось в виду, что такой поцелуй мог понравиться только Еве Браун[384]. «Это его проблемы, — беззаботно ответствовала Мэрилин. — Если мне приходится играть любовные сцены с тем человеком, кто на самом деле питает ко мне совсем иные чувства, то мне приходится разбудить свое дремлющее воображение, иными словами, покинуть этого человека, перебравшись в мир воображения. А Тони там никогда не бывал». Однако ей приходилось повторять нежную сцену десятки раз, чтобы вообразить все это достаточно убедительно, пока в конце, когда вымотанный и охрипший Кёртис смотрел на нее остекленевшим взором, Мэрилин таки распалялась, вжившись в роль, как она любила говорить, «органически».
Даже столь лояльный друг, как Ростен, вынужден был признать, что в такие минуты проблемы имелись у Мэрилин — с самой собой, — что она была женщиной трудной, несущей в себе груз своих эмоциональных тревог. Требование снимать многочисленные дубли она обосновывала тем, что с каждым очередным повтором становилась «все более расслабленной... и во время следующего повторения у нее получится еще лучше». Мэрилин не признавалась в том, что источником ее проблем было не только чувство неуверенности, но и страх, вызванный возвращением в Голливуд: она боялась, что потеряла все ранее завоеванное, что принадлежащая ей кинокомпания защищает ее заработки от налогов уже только символически, что ее снова, как когда-то, неверно оценят и плохо к ней отнесутся.
В начале сентября весь съемочный коллектив вел работу в известном «Отеле-дель-Коронадо», построенном в конце девятнадцатого века в викторианском стиле и расположенном в двух часах езды к югу от Лос-Анджелеса. После месяца напряженных отношений с коллегами и необоснованной убежденности в своей плохой игре Мэрилин снова стала в огромных количествах принимать по вечерам снотворные препараты. Кроме того, она временами принимала таблетки и на протяжении дня — видимо, для того, чтобы убить в себе чувство непригодности.
Гинеколог Мэрилин, Леон Крон, присутствовал во время съемки большей части материала к картине и не скрывал обеспокоенности здоровьем своей подопечной. «Мне казалось, — сказал он через добрых четверть века, — что она находилась в положении цветочницы из "Пигмалиона"[385]. Артур старался сделать из нее даму, а это порождало в ней огромное напряжение. Часто она говорила мне, что очень хочет иметь детей, но я предостерегал ее, что своими дозами спиртного и пилюль она убила бы ребенка, и объяснял, что вследствие приема барбитуратов в ее организме накапливаются токсичные вещества и невозможно предвидеть, когда одной-единственной рюмки окажется достаточно для того, чтобы вызвать выкидыш».
У Мэрилин, как она сама призналась чуть позже Аллану Руперту, было такое чувство, что она, играя роль Душечки Кейн, вернулась в точности к тому стилю исполнения, от которого сбежала из Голливуда в 1954 году.
Поэтому ей хотелось, чтобы фильм был скорее окончен, и в сентябре она на бланке «Отеля-дель-Коронадо» напечатала на машинке такое письмо Норману Ростену: «У меня впечатление, что эта лодка никогда не доберется до причала. Сейчас мы пробиваемся через пролив Гибели. Там бурно и порывисто...»[386]В постскриптуме Мэрилин добавила в кавычках: «Люби меня только за кудри мои золотые». Это был намек на ее любимые строки из Йитса: «Только Бог тебя любит за то, что ты есть, / А не за кудри твои золотые». Мэрилин годилась любая причина — лишь бы ее любили.
