– У них всегда такие глаза? – удивился Сатвик.
– Какие?
– Ну, знаешь, смотрят в разные стороны.
– Порода такая, – предположил Забивала. – Я их часто вижу.
Я подхватил черно-белого щенка и посадил его в коробку.
– Ему только и надо, что увидеть свет. Для целей эксперимента годятся любые глаза.
Я смотрел на лучшего друга человека, нашего спутника на пути через тысячелетия, и втайне надеялся. «Этот, – говорил я себе. – Конечно, из всех видов именно этот». Ведь кто же, заглянув в собачьи глаза, не чувствовал, что ему отвечают?
Щенок в ящике взвизгнул. Ему там было тесно, лампочка торчала прямо перед носом.
Сатвик нажал кнопку, начиная опыт.
– Ну?
Я нагнулся над камерой с экраном. Четкая картина интерференции не изменилась.
Я знал, что в ящике горит лапочка. Но, с точки зрения Вселенной, у нее не было наблюдателя.
– Ничего, – сказал я. – Совершенно никаких изменений.
В тот вечер я приехал к Джой. Она открыла дверь и остановилась, ожидая моих слов.
– Ты что-то говорила о кофе?
Тогда Джой улыбнулась – милое лицо в раме двери, – и мне снова на миг почудилось, что она меня видит. Отступив назад, она широко открыла дверь.
– Заходи.
Я прошел мимо нее, и дверь тихо щелкнула, закрывшись.
– У меня нечасто бывают гости, – сказала она. – Извини за развал.
Я огляделся и подумал, что она шутит. В маленькой квартирке царил порядок. Не знаю, чего я ждал, – может быть, именно этого. Голые стены без картин. Диван. И – позже – кровать.
Началось с молчания. Потом было прикосновение.
Тихий, неуверенный поцелуй.
На простынях она выгибала спину. Кожа как шелк. Жизнь в звуке и касании. Одеяло стекало на пол. Ее руки крепко сцеплялись у меня на затылке, притягивали ближе – в моих ушах голос, а скользкие тела терлись друг о друга.
Потом, в темноте, мы долго лежали молча.
Я уже решил, что она спит, и вздрогнул от ее голоса:
– Как правило, я их лучше знаю.
– Кого?
– Тех, кто ворует одеяло.
– Одалживает, – поправил я, – одалживает одеяло.
Дотянувшись, я поднял одеяло с пола и набросил ей на нагие плечи.
– Ты хорош собой? – спросила она.
– Что?
– Мне любопытно.
Она нащупала меня в темноте, расчесала пальцами волосы.
– Это важно?
– У меня строгие требования.
Я и не хотел, а рассмеялся.
– В таком случае, да. Я потрясающий.
– Не знаю, не знаю.
– Ты мне не веришь?
– Может, лучше навести справки на стороне.
– Тогда зачем было меня спрашивать?
– Мне было любопытно, как ты считаешь.
Я взял ее ладонь и положил себе на лицо.
– Я такой, как ты видишь.
Прохладная рука на моей щеке. Долгое молчание, а потом она спросила:
– Почему ты приехал сегодня?
Я вспомнил щенка в ящике. Свет, оставшийся без наблюдателя.
– Не хотелось быть одному.
– Ночью тебе тяжелее всего. – Она просто констатировала факт. Огонь горячий. Вода мокрая. Ночью тяжелее всего.
В разговоре со слепым есть преимущество – слепой не видит твоего лица. Не знает, что попал в больное место.
– Над чем ты работаешь? – спросил я, чтобы переменить тему. – Ты никогда толком не объясняла.
– Ты никогда толком не спрашивал. Назовем это производством звука.
– И в чем штука?
– Берешь тон широкого, смешанного диапазона и удаляешь все лишнее.
– Удаляешь?
Ее тонкая рука обняла меня за шею.
– Звук может быть гибким инструментом. Катализатором или ингибитором химических реакций. Начни с максимальной плотности частот и отрезай все, чего не хочешь слышать. В каждом всплеске помех скрыт концерт Моцарта.
И опять я не понял, шутит ли она.
Я сел на кровати в неосвещенной комнате. В эту минуту в темноте мы были одинаковыми. Наши миры станут разными, только когда я зажгу свет.
– Тяжелее всего утром, – сказал я ей.
Через несколько часов взойдет солнце. Подступит или не подступит боль.
– Время идти.
Она провела ладонью по моей голой спине. Она не стала меня удерживать.
– Время, – прошептала она. – Нет такого зверя. Только сейчас. И сейчас.
Она прижалась губами к моей коже.
На следующий день я оставил секретарше Джереми записку – просил его зайти ко мне.
Через час в дверь постучали, он вошел в лабораторию.
– Что-то нашел? – спросил он. Он был в пиджаке. Я знал, что ему предстоят совещания. Вот так и отличают администратора от ученого – по цвету костюма. Сатвик и Забивала стояли у меня за спиной.
– Мы нашли.
На лице его было смятение.
– В записке сказано – новая находка?
– Посмотри сам.
Джереми наблюдал за ходом эксперимента. Заглядывал в ящик. Самолично добивался коллапса волны.
Потом мы посадили в ящик щенка и повторили заново. Мы показали ему картину интерференции.
И опять лицо его выразило смятение. Он сомневался в увиденном.
– Почему не сработало? – спросил он.
– Не знаем.
– Но в чем разница?
– Только в одном. В наблюдателе.
– По-моему, я не понимаю.
– Ни одно из испытанных до сих пор животных не смогло изменить квантовую систему.
Он поскреб в затылке. Между бровями у него пролегли морщины – единственные черты беспокойства на гладком лице. Он долго задумчиво молчал, разглядывая установку.
Я его не торопил.
– Черт меня побери! – высказался он наконец.
– Да, – сказал Забивала.
– Это воспроизводится?
– Сколько угодно. – Я подошел и выключил машину. Гудение стихло.
