– А они не хотят, чтобы люди жили по двести – триста лет. Я нашла способ принудительного питания митохондрий. Смотри, волосы у меня почти каштановые. Два ингредиента: кальций и фолиевая кислота.
– Мама, перестань.
Она не перестанет. Не может остановиться. Никто не в силах перестать быть тем, кто он есть.
– Бо́льшая часть Вселенной отсутствует, – говорит она. – Ученым это известно, затем они и изобрели темную материю, но темная материя – обман. – Я уже вижу, как в ней поднимается гнев, настоящая ярость в светло-карих, ореховых глазах. – Это как вводить летальные гены в решетку Пеннета, чтобы счет сошелся. – Она всплескивает руками. – Частотность генов не укладывается в теорию, и ты изобретаешь летали, чтобы объяснить, почему ответ не сходится. Куда девается наследуемость.
Я через стол дотянулся до ее руки.
– Темная материя – просто способ подогнать уравнение под ответ, – говорит она. – Трюк. Уловка. – Она наклоняется ко мне. – Черная магия.
– Мама, я по тебе соскучился.
Я проснулся рывком, потому что рвота подступила к горлу. Болела голова. Комната вращалась. Больничная палата. Я увидел врача. Я улыбнулся ему.
Я открыл глаза. Врача не было.
Палаты не было. Просто я всё перепутал.
Качались стетоскопы. Я лежал в машине скорой. Я почувствовал, как она останавливается.
– Я здесь?
Луна только светит на меня и молчит.
– Я мыла волосы кальцием с фолиевой кислотой.
Она через стол от меня и за миллионы миль. Сестра стоит у нее за спиной, смотрит на нас.
– Кормилицу Тутанхамона звали Майя, – говорит мать. – Это не совпадение. Майя и пирамиды строили. Я прошу тебя взять две чашки Петри и налить в одну эвкалипта, чтобы проверить, убьет ли он бактерии. Должно получиться, Эрик.
Она говорит и говорит, слова омывают меня, как река. Бормотание ручья. Белый шум. Пирамиды. Фолиевая кислота.
– Когда ваш отец вернется, мы снова пойдем под парусом. Отец прокатит нас за мыс.
Я киваю. Я держу ее за руку.
В конце концов я встаю – Мэри тянет меня за локоть.
– Пора ехать, – говорит сестра, но мать не сводит с меня глаз.
– Не забудь про эвкалипт. Когда Западный Нил выйдет из берегов, он может спасти много жизней. Ты меня слышишь, Эрик?
– Мне надо идти, мам.
– Ты меня слышишь?
– Да, я слышу.
– Мне не нравится жить здесь одной, – говорит она, и взгляд ее становится ясным и острым, и это хуже всего. Хуже всего остального. – Я хочу, чтобы он вернулся домой.
Прогремела дверь. Толчок отозвался у меня в позвоночнике – каталку толкнули через порог.
Надо мной скользили потолочные светильники. Я в белом коридоре.
Надо мной склонился человек с бородой, посветил мне фонариком в глаз. Врач приемного покоя.
– Зрачок сокращается нормально, – сказал он. – Кровотечения нет.
Он ободряюще улыбнулся мне.
– Как дела, сэр? Где-нибудь болит?
– Голова, – сказал я ему.
Коридор вывел к сестринскому посту.
– В шестую палату! – крикнул кто-то.
Кровать развернулась. С одной стороны вдруг оказалась занавеска, с другой стена. Кровать остановилась.
– Приехали, – сообщила сестра. Под потолком был подвешен телемонитор.
– Думаю, у вас сотрясение, – сказал врач.
Я вспомнил Сатвика. Если бы не я, занимался бы он своими схемами. Я вспомнил его дочку и помаду с блестками.
– Сколько вам лет? – спросил врач.
– Тридцать два.
– Дата рождения?
– Девятого января.
– Какой сегодня день?
– Суббота. – Ответы находились легко.
– Так что произошло?
– Не знаю. – Я снова вспомнил Сатвика, его машину на стоянке. – Я правда не знаю.
Мне поставили капельницу и сделали рентген.
– Повезло вам, – сказал врач, обматывая мне руку белой марлей. – Ожоги поболят, но большей частью они первой степени, шрамов почти не останется. Главный риск – заражение, поэтому держите их в чистоте и принимайте антибиотики.
– Еще кто-то к вам поступил? – спросил я.
Доктор, записывавший что-то в моей карте, повернулся ко мне.
– Работы сегодня хватало.
– Нет, я хотел спросить: с того же пожара. Еще кого-то оттуда привозили?
– Нет, – ответил он, – только вас.
На ночь меня оставили под наблюдением в больнице. Накачали болеутоляющими и прописали еще.
На следующее утро явились два непроницаемых детектива и принялись поджаривать меня на предмет вчерашних событий. Я все выложил им под запись. Слова «поджог» они не произносили, но упомянули, что пожар официально признан подозрительным – во всяком случае, пока не выдали своего заключения пожарные эксперты.
– Подожгли, – сказал я.
– Кто?
– Те, кто вызвал меня в лабораторию. – Я рассказал о звонке, о лестнице и прыжке с крыши. Я рассказал про женщину.
Они навострили уши:
– Эта женщина вам знакома?
– Впервые видел.
– Опишите ее.
Они все записали и углубились в расспросы о Сатвике. Я рассказал все, что было мне известно – не много. Через пять минут детективы сочли, что узнали все необходимое.
– Вы нам очень помогли. Мы с вами свяжемся.
В обожженной руке билась боль. Голова гудела. Я был еще замедленным, мысли будто выстроились в очередь, и те, что стояли впереди, не пропускали остальных.
Джереми пришел незадолго до часа посещений. Он бы сразу подъехал, но я уговорил его дождаться, пока меня выпишут.
