– Пострадали многие, – продолжал врач. – Кое-кто перенес это событие тяжелее других. Для вас неудивительно, учитывая вашу историю.
– Не понимаю.
– Мы не задержим вас здесь, после того как ваше состояние стабилизируется, – успокоил он. – Помните, мы ведь с вами об этом уже говорили?
– Не помню.
Он чуть нахмурился и записал что-то в моей карточке.
– Ретроградная амнезия. Думаю, лекарства придется полностью отменить. Как у вас с настроением?
– Нормально, – заверил я.
– А тремор?
Я на пробу вытянул руки. Пальцы дрожали.
– Гораздо лучше, – кивнул он.
Я выпучил глаза. Если это – «гораздо лучше», что же было раньше?
– На краю зрения ничего не мельтешит?
– Нет.
– Навязчивые мысли? Тревожность?
– Нет.
– Бред?
Эта роль ему подходила. Я оглядел кабинет. Мило. Книги, приятный деревянный стол. Он старался: создавать впечатление – это важно. Окно, за ним приятная лужайка. За ней деревья и синее небо. Солнце светит.
– Только…
– Что только?.. – спросил он.
И я чуть не рассказал. Чуть не выложил все. Но сдержался. Смолчал потому, что за окном светило солнце, и мне хотелось еще разок подставить щеку его теплу.
– Кошмары, – договорил я. – Изредка снятся кошмары.
– О чем?
– О женщине. Ее зовут Мерси. У нее недостает пальцев на руке.
– На руке? – заинтересовался он и поднял перо, но записывать ничего не стал. – Мы беседовали о вашей семье, помните?
– Помню, – сказал я. Хотя предпочел бы не вспоминать.
– С тех пор прошло много лет. Пора простить себя. Расскажите свои сны подробнее.
– Не помню, – проговорил я как сквозь стекло.
Мне не нравился взгляд врача. Я встал. Я не хотел больше разговаривать. И думать об этом больше не хотел.
– Я арестован?
– Что? – Врач свел брови в искреннем недоумении. – С какой стати вас арестовывать?
– Значит, я могу уйти?
Озабоченный взгляд вернулся. Доктор что-то пометил в моей карточке.
– Скоро сможете, – ответил он. – Как только состояние стабилизируется.
Я склонился вперед, потер виски. Подумал, что так же сидела перед врачами моя мать. Не сомневаясь в своем бреде.
– Я должен уйти, – сказал я. – Не могу здесь оставаться.
– Думаю, пока это не лучшая мысль. Особенно учитывая последние события.
– Какие события?
Он выкатил глаза.
– Вы видели их в новостях последние пять дней.
– Что видел? – Я очень старался вспомнить что-нибудь, хоть что-то, о своем пребывании в больнице. Ничего не вспоминалось.
Взгляд врача стал жестче.
– Это показывали по всем каналам.
– Да что случилось? Что показывали?
Брови у него снова сошлись.
– Определенно назначения придется отменить. Впервые вижу настолько тяжелую ретроградную амнезию. Такая реакция ненормальна.
Я услышал голос Брайтона. «Вы разбили мир».
– Что случилось? – повторил я. Доктор молча продолжал писать, и тогда я ударил ладонью по столу: – Что случилось?
Подъехав, я оставил машину перед отелем. Движение было чуть меньше, чем мне помнилось, а больше ничего не изменилось. Казалось, год промелькнул, а ведь минуло всего несколько недель. Я вошел.
Дежурная взглянула на меня поверх очков. Женщина средних лет с голубоватыми волосами и без лишней косметики.
– Я здесь несколько недель назад снимал номер и кое-что оставил.
– Имя и номер?
Я узнал портье, а она меня нет. У нее перед глазами прошли, наверное, десять тысяч лиц.
– Эрик Аргус, номер 220.
– У нас есть отдел находок, – сообщила она. – Что вы потеряли?
– Конверты. Два конверта из манильской бумаги. Они лежали в сейфе в шкафу. И маленький рюкзачок.
На несколько минут женщина скрылась и вернулась с ранцем и конвертами.
– Эти?
– Да-да.
Она подтолкнула ко мне бланк.
– Подпишите здесь. Документы у вас есть?
Открыв бумажник, я показал ей права. Она переписала номер.
Подписав бланк, я получил конверты. Почти невесомые, а вот рюкзак тяжело стукнул по стойке.
– Удивляюсь, как они сохранились, – заметил я.
– Вам повезло. Мы храним находки ровно месяц.
– А потом куда?
Она пожала плечами.
– Работники разбирают. Кто первый схватит, тому и достанется.
За моей спиной тихо открылась автоматическая дверь, вошло семейство. Мать с отцом, мальчик и девочка. Мне они представились отдыхающими на берегу океана.
– Вам еще что-то нужно? – спросила портье.
– Да, – кивнул я, – я хотел бы снять номер.
Я остановился на стоянке.
Ветер дул с океана, по площадке бежали песчаные змейки.
Я открыл лежавший рядом бумажный пакет и сковырнул наклейку. Отвернул пробку и понюхал бутылку.
Хороший бурбон. 45 градусов.
В моем приемнике звучала музыка, женский голос вел нежную мелодию. Я представил свою жизнь другой. Представил, что я могу на этом остановиться. Не сделать первого глотка.
Руки у меня задрожали.
Прошло три месяца.
Я взглянул на манильские конверты и лежащий поверх отцовский пистолет.
Стану ли я снова пить?
Конверты знали ответ.
От первого глотка меня прошибли слезы. Потом я запрокинул бутылку и сделал длинный глоток. Я силился вызвать видение. Я вспоминал Сатвика.
«Знают ли они, что отличаются?» – спросил я его.
«Один из них, – ответил он. – Один знает».
Когда бутылка наполовину опустела, я перевел взгляд на пистолет.
