И всё равно Милка нашла себе неприятности. Сразу такие крупные, что самые бедовые сёстры бы позавидовали.
Плохо слушала бабушку, вот и оказалась в поселении, где жил не в меру умный священник. Сейчас она вспомнила крохотную, практически неприметную метку на одежде – у горла и на рукаве – такие же были у тех, кто пришел за её семьей. Милка не обманывалась молодым лицом – в охотники набирали таких же как она, нечистокровных. Так что борцу с нечестью могло быть и тридцать, и пятьдесят лет, он мог быть даже старше сирены, что такое её семьдесят лет, совсем детский возраст по меркам народа.
Она бы даже наступила себе на горло, попыталась бы его обаять, но слишком уж её истощили два случайных убийства, а молодой мужчина, имя которого она не запомнила, первым делом облил молодую нелюдь водой с алтаря. Сирена не знала имен тех богов, которым молились люди, но четко чувствовала, что ей и её сестрам эти боги не рады. Да и их последователи каждый раз это доказывали, избавляясь от морских обитательниц с каким-то ужасающим рвением и не менее ужасающей жестокостью.
Сейчас её истязатель закончил петь на незнакомом Милке языке, от слов которого вода в чаше слабо светилась – по крайней мере, сирена видела это так – и подошел ближе, опускаясь рядом с ней на колени. Взгляд у него был почти ласковый, почти сочувствующий, такой мягкий, что себя стало ещё жальче, даже захотелось разрыдаться, но вот только сирены не плачут, как бы больно им не было. Так смотрят на неисцелимо больных и осуждённых на смертную казнь. На обречённых. Молодой охотник мягко поправил её волосы, убирая спутанные пряди, чтобы видеть глаза сирены. Вот только голос его остался холодным как стены, в которых они находились, как ледяные ключи на дне местной реки.
– Ну, ты так и будешь молчать?
– Я не понимаю, чего вы от меня хотите, – сухие рыдания и сожженные освященной водой связки сделали голос тихим и сиплым. – Я даже море никогда не видела…
– Врешь. Пресные воды не могут породить такую силу голоса, – он окунул кончики пальцев в воду, и теперь ей хотелось отшатнуться от него, но камень за спиной лишал такой возможности.
Милка посмотрела на него мутными желтоватыми глазами. Почему-то именно здесь в ней всё сильнее проступали рыбьи черты, придавая какого-то потустороннего, жуткого обаяния затаившейся в тёмных водах акулы. Жрец тяжело вздохнул и отодвинул чашу в сторону, так и не начиная новый круг мучений. Насыщенно синее, ежедневное одеяние висело на стуле в углу каменного мешка камеры. Сам служитель культа, в простых черных штанах, сидел на голом полу легко и непринужденно, словно на мягком ковре.
– Зачем тебе морские сирены? – она шевельнулась, невольно отодвигаясь подальше.
– Это личное. Тебя ведь тоже бросили? Я прав?
Сирена кивнула. Когда она осталась одна, без своих ближайших кровных родственников, Милка попыталась связаться с родственницами в солёных водах, но те только носом крутили, называя её хриплой селедкой и человеческим выкормышем, который умрёт раньше, чем споет хоть одну песню. Одно время она даже хотела найти способ как-то им насолить, но потом решила просто жить, положившись на судьбу. И меняя место жительства каждые десять лет, прекрасно понимая, что её вечная – или почти вечная, это ещё предстоит выяснить – юность вызовет вопросы.
– Хочешь им отомстить? – шепот над ухом раздался совсем неожиданно, от жара почти человеческого дыхания казалось, что её паром обожгли. – Люди жаждут твоей крови, а вы, сирены, обращаетесь водой после смерти. Подсунем им бочку с болотной тухлятиной, м?
– Зачем бы мне? – человеческая кожа была слишком горячей по её меркам, а может, ей так просто казалось, охотник пугал и наблюдая издали, и нашёптывая что-то на ухо, в такой неприличной близости. – Ты издевался, зачем мне помогать?
– Я – почти нет, не приписывай мне чужие заслуги. Я тебя только водой тогда в тупике окатил. Всё. А помогать… Ты же жить хочешь? Я могу устроить твою свободу, а дальше – насколько тебе ума хватит протянуть среди людей.
Милка расхохоталась бы, если бы могла, да только воздух входил в лёгкие с хрипом, заставляя вспоминать умирающих на берегу китов, выкидывающихся на берег. Ну да, сам он её не трогал, зато помощничков своих отправлял регулярно, полукровка уже и счёт дням потеряла. И ведь даже не отрицает этого. Да и сирене немного нужно – отвратительная светящаяся вода справляется лучше любых пыточных орудий. И сейчас этот полулюдок – знать бы ещё, чья в нем нечеловеческая кровь, каких именно сирен, племён-то много, нравы у них разные – предлагает ей ему помогать.
