– А как же! – оживился Маркстоун. – Служил под началом Джона Першинга по прозвищу Блэк Джек. Американский экспедиционный корпус, 1917 и 1918 годы. Прошли огонь и воду. И грязь топтали, и дерьмо хлебали. Битва в лесу Белло[15], мой мальчик. Лес Белло! Сейчас это просто название в учебниках истории. А я был там! И видел, как умирают! И грязь топтали, и дерьмо хлебали, и жизни в окопах свои отдавали.
– Шарлин рассказывала, что ваш сын… ее брат…
– Бадди? Да! Сейчас он приходился бы тебе сводным дядькой. Как мы к нему относились? Думаю, любили. Вообще-то его нарекли Джо, но чуть ли не с самого рождения все звали его Бадди. Для матери Шарлин получение той телеграммы о гибели было первым шагом к могиле.
– Его убили на войне?
– Да. В 1944 году, в местечке Сен-Ло. Совсем близко от леса Белло, во всяком случае, по нашим меркам. Его убила нацистская пуля.
– Я работаю над рукописью. – Джонни чувствовал хмельное удовлетворение от того, что так ловко направил разговор в нужное русло. – Надеюсь, удастся продать ее крупному издательству вроде «Атлантик» или «Харперс»…
– Так ты писатель? – Темные очки уставились на Джонни.
– Надеюсь стать им. – Джонни уже жалел, что затеял этот разговор. – Да, я писатель и пишу в блокнотах по ночам. Пишу о Гитлере.
– О Гитлере? И что же?
– Ну… представьте… представьте на секунду, что с помощью машины времени вы оказались в 1932 году. В Германии. И случайно встретили Гитлера. Вы убили бы его?
Черные очки приблизились вплотную к лицу Джонни, и тот сразу протрезвел, уже не чувствуя себя ни находчивым, ни умным. Казалось, от ответа старика зависела вся его жизнь.
– Ты шутишь, сынок?
– Нет, не шучу.
Гектор Маркстоун снял одну руку с набалдашника трости и сунул ее в карман брюк. Покопавшись там, он вытащил складной нож. За долгие годы пользования рукоять стала гладкой и, пожелтев, напоминала благородную слоновую кость. Второй рукой он с величайшей осторожностью, характерной для артритиков, открыл одно лезвие. Оно зловеще блеснуло в ярком свете зала приемов. В 1917 году этот нож совершил путешествие во Францию с молодым человеком, который вместе с такими же юнцами отправился в Европу, чтобы не позволить грязным гуннам убивать младенцев и насиловать монахинь, а заодно желая показать французам, как надо воевать. Этих юнцов расстреливали из пулеметов, их косила дизентерия и «испанка», их травили фосгеном и горчичным газом. Эти мальчишки выбрались из леса Белло, оборванные и напуганные до смерти, будто повстречали самого Сатану. И все оказалось напрасным, потому что все повторилось сызнова.
Слышалась музыка, люди смеялись и танцевали, из светильников лился мягкий свет. Но все это существовало где-то в параллельном мире, а для Джонни реальность свелась к обнаженному лезвию и гипнотизирующему блеску сверкающего острия.
– Ты видишь это? – тихо спросил Маркстоун.
– Да, – выдохнул Джонни.
– Я вонзил бы его в спину, прямо в черное лживое сердце. Я вонзил бы его как можно глубже… а потом еще и повернул. – Он показал как: сначала по часовой стрелке, а потом против нее. Улыбнувшись, Маркстоун обнажил гладкие, как у младенца, десны с одним желтым зубом. – Но прежде я смазал бы лезвие крысиным ядом.
– Убить Гитлера? – переспросил Роджер Четсворт, выпуская клубы пара. Они гуляли по заснеженному лесу за даремским особняком. Было удивительно тихо, и, хотя уже наступил март, морозная погода напоминала разгар января.
– Да.
– Интересный вопрос, – задумчиво произнес Роджер. – Беспредметный, но любопытный. Нет. Я не стал бы убивать его. Думаю, скорее, вступил бы в партию и стал бы действовать изнутри. Добился бы его исключения или подставил, понятно, зная наперед, чем все обернется.
Джонни вспомнил о дубинках из бильярдных киев и ярко-зеленых глазах Санни Эллимана.
– Не исключено, что вас прикончили бы самого! – заметил он. – В 1933-м те парни не только распевали песни в пивных.
– Что верно, то верно. – Роджер взглянул на Джонни. – А как поступили бы вы?
– Не знаю.
Роджер сменил тему:
– А как медовый месяц вашего отца с новой женой?
Джонни усмехнулся. Как раз в это время в Майами-Бич, куда они отправились, работники гостиниц объявили забастовку со всеми вытекающими из этого обстоятельствами.
– По словам Шарлин, она чувствовала себя как дома, разбирая и убирая постель. А отец ворчал, что в марте загорают только бездельники и пижоны. Но мне кажется, что они оба довольны.
– И они продали свои дома?
– Да, причем оба в один день. И выручили за них почти столько, сколько собирались. Не будь этих чертовых больничных счетов, которые висят надо мной как дамоклов меч, все было бы просто чудесно.
– Джонни…
– Да?
– Нет, ничего. Давайте двигаться к дому. Если не возражаете, угощу вас виски: у меня есть «Чивас ригал» двенадцатилетней выдержки.
– Не возражаю.