Она повернулась к мужу, но мыслями была не здесь, а с Джонни. Эрб подошел и положил руки ей на плечи.
– Ты скажешь ему, что любишь его… что молилась… что ждала и верила. Как никто другой. Ведь ты же – его мать! Ты горевала по нему. И я ли не видел этого все пять лет? Я не жалею, что он очнулся, ты зря так говоришь. Я не считаю, как ты, что он вернулся для выполнения какой-то миссии, но я не жалею, что он пришел в себя. Я тоже переживал – не меньше твоего.
– Разве? – Ее глаза смотрели холодно, гордо и недоверчиво.
– Да. И я скажу тебе еще кое-что, Вера. Ты будешь молчать о Господе, чудесах и великом предначертании, пока Джонни не поправится и не сможет сам…
– Я буду говорить все, что считаю нужным!
– …решать, что делать. Я имею в виду, что ты дашь ему возможность стать самим собой и не будешь «грузить» своими идеями.
– Не смей мне указывать! Не смей!
– Смею, Вера, потому что я его отец! – хмуро возразил Эрб. – И прошу тебя в последний раз – не вставай у меня на пути. Поняла? Я не позволю вмешиваться в судьбу сына ни тебе, ни Господу, ни Сыну Божьему Иисусу. Поняла?
Смерив его угрюмым взглядом, Вера промолчала.
– Ему и так будет непросто смириться с мыслью, что его, как лампочку, выключили из жизни на четыре с половиной года. Мы не знаем, сможет ли он ходить, хотя врачи и уверяют, что сможет. Нам известно, что для этого ему предстоит операция на связках – об этом говорил Вейзак. Возможно, потребуется несколько операций. А потом новое лечение, очень болезненное. Поэтому завтра ты будешь просто его матерью.
– Не смей так говорить со мной! Не смей!
– Если ты начнешь читать проповеди, Вера, я сам вытащу тебя из его палаты за волосы.
Вера дрожала, раздираемая радостью и гневом, и в ее лице не было ни кровинки.
– А сейчас одевайся, – сказал Эрб, – и поедем.
Весь долгий путь в Бангор они молчали; их не переполняла общая радость, которую они должны были чувствовать. Только на лице Веры застыло выражение воинствующего восторга. Она сидела рядом с Эрбом, выпрямив спину, и с Библией на коленях, открытой на двадцать третьем псалме.
В четверть десятого следующего утра Мари вошла в палату Джонни и сообщила:
– Приехали ваши родители. Хотите увидеться с ними?
– Хочу.
Утром он чувствовал себя гораздо лучше. Сил прибавилось, и в голове прояснилось. Однако предстоящая встреча немного пугала его. Джонни казалось, что они виделись пять месяцев назад. Тогда отец закладывал фундамент дома, в котором теперь, наверное, уже три года жили родители. А мать приготовила фасоль и на десерт – яблочный пирог и все сокрушалась, как он похудел.
Мари собиралась уйти, но Джонни поймал ее руку.
– Как они выглядят? В смысле…
– Отлично.
– Ладно. Хорошо.
– Вы сможете провести с ними полчаса. И немного вечером, если неврологическое обследование не слишком утомит вас.
– Так решил доктор Браун?
– И доктор Вейзак тоже.
– Ладно. Пусть так. Я и сам не знаю, сколько выдержу их ощупываний и укалываний.
Мари помедлила.
– Что-то не так? – поинтересовался Джонни.
– Нет… не сейчас. Вам наверняка не терпится увидеть родителей. Сейчас я пришлю их.
Он с волнением ждал. В палате он остался один – ракового больного перевезли в другую, пока Джонни спал после укола валиума.
Дверь открылась; вошли его мать и отец. Джонни испытал потрясение и облегчение: потрясло его то,
Однако в нем что-то изменилось кардинально и,
Больше Джонни ни о чем не успел подумать – мать обняла его, в нос ударил терпкий запах фиалковых духов, и в ушах раздался ее шепот:
– Слава Богу, Джонни, слава Богу, слава Богу, что ты жив!
Он обнял ее, но ослабевшие руки через несколько секунд бессильно упали, а Джонни вдруг открылось, как она прожила эти годы, что чувствовала и думала – и что ее ожидает. Потом осознание исчезло, растворившись, как видение темного коридора. Когда Вера разжала руки, чтобы взглянуть на него, и безумная радость в ее глазах вдруг сменилась глубокой задумчивостью, он невольно произнес:
– Мам, выпей лекарство. Так будет лучше.
Глаза Веры расширились, она облизнула губы, и через мгновение рядом с ней появился Эрб. Он похудел не так сильно, как растолстела Вера, но все же заметно. Волосы поредели, но лицо осталось прежним – таким же простым, родным и любимым. Достав из заднего кармана большой платок, Эрб вытер глаза и протянул руку.
– Ну, здравствуй, сынок. Рад, что ты снова с нами.
Джонни пожал ему руку, напрягая все силы, и его слабые пальцы утонули в крепкой ладони отца. Джонни переводил взгляд с матери, одетой в синий брючный костюм, на отца. На Эрбе был ужасный пиджак в мелкую клетку, отчего он походил на торговца пылесосами. Из глаз Джонни брызнули слезы.
– Извините, – сказал он. – Извините, я просто…
– Поплачь. – Вера уселась на кровать рядом с сыном. Ее лицо прояснилось и выражало только материнскую заботу. –
И Джонни послушался ее.