— Противоречия и несоответствия, ваша светлость. Потому, с вашего позволения, поскольку я не могу отстаивать книг лжефилософа, я напишу “философа”.
— Пишите, хоть дьявола! — гневно воскликнул Ришелье. — У кого вы учились после колледжа де Бове?
— У замечательного философа Пьера Гассенди, ваше преосвященство.
— У того, кто опровергает Аристотеля, опору теологов святой католической Церкви?
— Именно у него.
— И все его ученики так же задиристы, как и вы?
— Каждый по-своему, ваше преосвященство, например, мой товарищ Жак Поклен, под именем Мольера, ставит свои дерзкие комедии.
— Скажи мне кто твои учителя и товарищи, и я скажу кто ты, — мудро заметил Ришелье, поморщась при упоминании Мольера.
Мазарини тем временем неслышно покинул кабинет, выйдя в приемную, поманил к себе одного из монахов в сутане с капюшоном на спине.
Он что-то пошептал ему. Тот кивнул и, смиренно наклонив голову, стал пробираться к выходу через блестящую толпу посетителей, ждавших окончания важного разговора кардинала.
Мазарини вернулся в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь.
— Каюсь, ваше высокопреосвященство, — говорил меж тем Сирано. — Некоторых из своих учителей мне пришлось высмеять в комедии “Проученный педант”.
— Я знаком с этой вашей комедией, — с неожиданной улыбкой произнес Ришелье. — И мне хотелось бы, сын мой, направить ваш поэтический талант на более благородную стезю, если бы вы согласились быть поэтом при мне.
— Никогда, ваша светлость! В ответ я прочту вам единственную строфу, которую в состоянии посвятить вам:
Как дикий конь, брыкаясь в поле,
Не станет слушать острых шпор,
Так не пойдет поэт в неволю,
Чтобы писать придворный вздор!
Кардинал вскипел и даже вскочил на ноги, сбросив с колен все-таки забравшегося туда кота:
— Довольно! Ваши несчетные дарования равны лишь вашей дерзости, которую вам придется защищать со шпагой в руке, как вы это делали в отношении других своих особенностей.
Сирано понял намек на свой нос и с достоинством ответил:
— Каждый из нас, ваше высокопреосвященство, в закладе, на который мы бьемся, будет защищать не столько свое лицо, сколько свою честь.
— Решусь заметить вам, молодой… слишком молодой человек, что язык ваш — враг ваш!
— Не спорю, враги появляются у меня из-за моего языка, но я усмиряю их. И так же намерен поступать и впредь.
— Усмиряете? — кардинал сделал несколько шагов за столом. — Усмиряют диких коней в поле, сколько бы они ни брыкались.
— Насколько я вас понял, ваша светлость, вам нужны не усмиренные, а бешеные кони, которым вы, как всадник, всегда отдавали предпочтение. И я надеюсь на свои “копыта”.
— Всякая надежда хороша, кроме самонадеянности. Но мы слишком отвлеклись, сын мой. Вы не подписали закладную записку.
— Извольте, я заканчиваю, рассчитывая получить такую же закладную записку и от вас, ваша светлость, как от защитника высшей дворянской чести, прославленного герцога Армана Жана дю Плесси, не только первого министра Франции, но и ее первого генералиссимуса, кардинала Ришелье. Закладная, так закладная!
— Я никогда не откажусь от своего слова, сказанного хотя бы лишь в присутствии одного Мазарини.
Мазарини, успевший вернуться, поклонился.
— Я поставил свою жизнь и отцовское наследство. Теперь очередь за вами, ваша светлость, — сказал Сирано, передавая записку Ришелье.
— Надеюсь, что этого перстня окажется достаточно? — и кардинал повертел на пальце тяжелый брильянтовый перстень.
— Я не ношу перстней, не будучи слишком богатым, и не торгую брильянтами, будучи слишком гордым. Против моей жизни и моего посмертного наследства я просил бы вас, ваше преосвященство поставить другую жизнь и пенсию.
Ришелье искренне удивился. Что за дьявол сидит в этом большеносом юнце, позволяющем себе так говорить с ним? Но он скрыл свое возмущение за каменным выражением лица.
— Вот как? — с притворным изумлением произнес он. — Чья же жизнь и чья пенсия вас настолько интересует, что вы готовы прокладывать свою голову?
— Если я ее сохраню, не допустив глумления над творениями философа Декарта, то вы, ваше преосвященство, воспользуетесь вашим влиянием при папском дворе и попросите у святейшего Папы Урбана Восьмого освобождения из темницы предшественника Декарта Томмазо Кампанеллы, проведшего там почти тридцать лет.
— Вы с ума сошли, Сирано де Бержерак! Чтобы кардинал Ришелье, посвятивший себя борьбе с бунтарями, стал освобождать из тюрьмы осужденного на пожизненное заключение монаха, написавшего там трактат “Город Солнца”?
— И еще десяток трактатов по философии, медицине, политике, астрономии, а также канцоны, мадригалы и сонеты.
— Одумайтесь, Сирано! О чем вы просите?
— Я вовсе не прошу, ваша светилось. Я называю вашу ставку против своей, если вам угодно будет на нее согласиться.
Кардинал вышел из-за стола и стал расхаживать по кабинету. Он не мог прийти в себя от упоминания о Кампанелле”.
