Ей казалось, что она слышит наверху шаги. Она чувствовала спиной холод старческого тела, причем очень близко.
«Он обманул меня!»
Комок ненависти, яростной, жесткой, как камень, ударил ей в спину. Джулия слепо шагнула в темноту, промахнулась мимо ступеньки, теряя равновесие, замахала руками, выронила мобильник, лампу и рухнула вниз.
До пола кухни оставалось еще три или четыре метра. Она услышала, как об пол ударилась лампа, потом телефон, и успела подумать, что она следующая. Она изо всех сил стиснула зубы, потому что сейчас ей будет больно, очень больно.
В день похорон Эрнста Адольфссона Йерлоф внезапно проснулся в предрассветных сумерках. Йерлофа разбудило ощущение того, что его откуда-то сбрасывают на пол. Все тело болело так, как будто бы это происходило наяву.
Из-за волнения и стресса опять дал о себе знать синдром Шёгрена, и, чтобы попасть на похороны, Йерлофу понадобится инвалидное кресло.
Синдром Шёгрена всегда накатывал совершенно неожиданно, привыкнуть к нему было нельзя. Йерлоф много раз пытался смириться, но ничего не выходило.
После завтрака он констатировал:
— Я опять оказался в детском стульчике.
— Ты скоро встанешь на ноги, Йерлоф.
Мария, которая ухаживала за ним в этот день, поправила маленькую подушку за его спиной, разложила опоры для ног в инвалидном кресле и поставила на них ноги Йерлофа, обутые в лакированные ботинки.
С помощью Марии Йерлоф все-таки сумел облачиться в свой единственный вычищенный и отутюженный черный костюм. Он купил его для похорон, когда умерла его жена Элла. Потом ему пришлось надевать костюм еще раз двадцать — на похороны друзей и родственников, которые покоились здесь же, на Марнесском кладбище.
Он знал, что рано или поздно в этом же самом костюме ему придется последний раз побывать на Марнесском кладбище, но уже не в качестве зрителя, а главного действующего лица.
Йерлоф надел или, точнее говоря, на него надели серое пальто, замотал шею шерстяным шарфом и надвинул на уши кепку. Температура в этот мрачный день в середине октября опустилась ниже нуля.
— Ну как вы, готовы? — спросила Буэль, выглянув из канцелярии. — Сколько вы там пробудете?
Старый привычный вопрос.
— Все зависит от того, в ударе сегодня пастор Хёгстрём или нет, — ответил Йерлоф.
— Мы потом можем разогреть твой обед в микроволновке, — сказала Буэль, — если захочешь.
— Спасибо, — поблагодарил Йерлоф, который сильно сомневался, что похороны Эрнста раззадорят его аппетит.
Он подумал, что Буэль со своей манией все контролировать, наверное, тихо радуется, что Шёгрен свалил Йерлофа и усадил в инвалидное кресло. Теперь присматривать за Йерлофом было сущим пустяком. Но ничего, скоро он опять будет в норме и встанет на ноги, когда чуть-чуть отпустит. Йерлофу необходимо было снова встать на ноги, чтобы найти убийцу Эрнста.
Мария натянула на руки перчатки и взялась за ручки кресла-каталки.
Итак, в путь. Сначала в лифт, потом на улицу, на холод. Вниз по пандусу, а затем дальше, на парковку. Замерзшая земля похрустывала под колесами кресла, когда они свернули на пустую дорогу, ведущую к церкви.
Йерлоф стиснул зубы. Он чувствовал себя совершенно беспомощным. Ничего удивительного: что хорошего, когда тебя кто-то волочит в инвалидном кресле, а ты пытаешься расслабиться и сделать вид, что ничего особенного не происходит.
— Мы не опаздываем? — спросил он.
Вопрос был не праздный. Марии понадобилось много времени, чтобы облачить Йерлофа в костюм.
— Да нет, не очень, — сказала Мария, — слегка. Но это я виновата… Хорошо еще, что церковь недалеко.
— Ну да, здорово экономим на перевозке, — мрачно пошутил Йерлоф.
Мария вежливо посмеялась.
Йерлофа это порадовало: не все помощницы в Марнесском приюте понимали, что главная обязанность молодых — смеяться, когда они, старики, вспоминают о том, что у них есть чувство юмора.
Они подъезжали к церкви. Йерлоф наклонил голову, пытаясь защитить лицо от колючего ветра, налетевшего с пролива. Это тоже была своего рода встреча со старым знакомцем. Настырный и сильный зюйд-вест[58] очень подходил, чтобы идти бейдвиндом. Тогда он нес корабль почти прямо на север, вдоль шведского побережья, до самого Стокгольма.
Но в такой день, как этот, в море лучше было не выходить: волны будут захлестывать палубу и холод скоро затянет все судно ледяной коркой. Хотя Йерлоф и провел на берегу уже больше тридцати лет, он по-прежнему чувствовал себя капитаном. Ни один моряк не любил выходить в море в такое время.
Когда они катили мимо автобусной остановки, послышался перезвон. Они уже были совсем рядом — в конце дорожки виднелась церковь.
Звон казался каким-то тоскливым, одиноким и разносился по всей округе. Невольно Мария зашагала в такт бою.
