– Чего?
– «Вольфы» лабают. Вчера Пятак со своими приехал, День аквалангиста, между прочим, ты чего Слащёв, снова мимо?
– Да не, не мимо… День аквалангиста?
– Да какая разница! – в трубке что-то шикнуло, прошуршало, мне в ухо аж угольной пылью дало. – Да какая разница, Слащёв! День аквалангиста, День В Ноздрю Пьяного Курсанта, праздник, короче. Пятак каждый день не приезжает.
Пятак – это Пётр, второй Катькин брат. Или первый. Ну, тот самый, портрет которого Вырвиглаз повесил в кабинете литературы. Пятак – музыкант, барабанщик, по-современному перкуссионист. Пять лет назад, когда ещё в первой школе учился, Пятак сколотил группяк, назвал его «Иммортал Коммунар». Коммунар – это посёлок на севере области, где парень анаконду в бане держит, там в последнее время опять медведей развелось. Но Пятак назвал группяк не из-за медведей, а просто так, из-за политической конъюнктуры, они тогда как раз такие песни протеста пели, вроде как выступали с большевистских позиций. А сейчас они индастриал пилят, ну и какой-то новый у них ещё стиль, свой. Переименовались они, это на пользу пошло.
Да и песни стали поинтересней, Пятак творчески вырос. Вероятно у него талант.
– Не, если ты не хочешь… – заскрипела Катька.
– Да не, хочу, – быстренько исправился я. – Я давно хотел послушать, в прошлый раз ангина у меня была…
– Мамочка не отпустила, – перебила Катька. – Она о тебе заботится. Мамочка сказала – горлышко болит, мамочка сказала – нужен Айболит…
Поэтический талант бродит в крови Родионовых.
– Где встречаемся? – оборвал я это стихосложение.
– Возле Лёнчика, где ещё. Давай… Через полтора часа.
– Давай. Только это… Кать… Ну, если вдруг позвонит Денис, ты ему скажи, что… Ты лучше ему ничего не говори. Ты вообще трубку больше не бери, ладно? Кать, ты меня слышишь?
– Поздно, Слащёв, поздно.
Я хотел спросить, что именно поздно, но Катька хихикнула и отключилась. В трубке продолжало шуршать, будто там эскадрон сверчков поселился. Кстати, может, так оно и есть, телефон древний, надо будет проверить.
Поглядел на часы. Половина седьмого. Надо что-нибудь сжевать. Хорошо бы с сыром. Горячего. Ну, или бутерброд.
Я перебрался в родительский дом – время гнулось к ужину, не исключались тефтели, во всяком случае, что-то явно опять из котлетного ассортимента – из кухни тянуло салом. Тефтель с хлебом мне бы вполне не помешала, только потом будет в пузе ворчать, народ может и рассмеяться.
В кухне меня ждало разочарование. Это были не тефтели, это был хворост. Тесто, обугленное в постном масле. На столе возвышалась целая гора в миске, холестерольный Эльбрус. Мать стояла у плиты.
– Кушай, – предложила она.
Лучше бы она оладий напекла, оладьи можно жевать. Хворост нет.
– Садись. – Мать указала на стул.
– Не хочу, – отказался я.
– Съедят ведь.
Я пожал плечами.
– Я пойду. Мне пора.
– Куда идёшь? – спросила мать.
– Пойду… – Я безразлично поглядел в окно. – Туда…
– Так куда? – поинтересовалась она.
– Ну это… Поброжу. У Катьки брат приехал.
– Петя?
– Угу. Со своей группой, смотреть пойдём.
– С Катей пойдёте?
Мать мило улыбнулась. Ну ещё бы. Сердце какой матери не бьётся радостно, когда её сын идёт на концерт с хорошей девушкой?
Она вышла из кухни, быстро вернулась, протянула мне тёплый полтинник. На мороженое вроде как, на чипсы с луком и со сметаной. Сейчас скажет, что Катя хорошая девушка.
– До дому её проводить не забудь.
Оригинально, однако.
Я взял деньги и удалился из кухни. Ненавижу такие штуки – сперва в рожу наплюют, потом задабривают. Может, ещё баблосов вытянуть?
Не дождётся.
– Долго не гуляйте, – взнапутствовала мать через форточку.
Это уж совсем тупо. Не люблю, когда просто так воздух трясут, бессмысленно. На полтинник долго не погуляешь, это же всем известно.
– Слышишь? – уже нервно спросила она.
– Слышу.
Я отправился к себе. Посидел на диване. Почитал книгу. Коварный профессор Блэксворт пригласил к себе на переговоры президента Вайсхауэра с целью тайно обработать Е-вибрациями ещё и его. Профессор вмонтировал генератор в кресло президента, но прозорливый Вайсхауэр предусмотрительно надел свинцовые трусы. Я отложил книгу.
Оделся. Посмотрел в зеркало. Стою, отражаюсь. Постоял, подумал. Свернул дарованный полтинник в полоску, закатал под ремешок от часов. Чтобы в животе неприлично не булькало, сжевал старый пирожок.
Готов. Двинул в сторону парка. Шагал по тротуару под акациями, думал про это подозрительное шуршание. Мысли в голову приходили самые неприятные. Конспирологические. Всё про этот шорох. Вдруг стал я представлять, что это и в самом деле не простой шорох. Ведь в нашей стране как? Зашуршало в трубке – это значит, они берут тебя на поводок, подбираются. Они.
Они – это они. ФСБ, к примеру.
Я улыбнулся, проходящая мимо женщина поглядела на меня, как на ненормального. Не, я, конечно, не параноик, не псих конченый, голоса со мной не контактируют, и я прекрасно понимаю, что вряд ли ФСБ мной интересуется. А вот упырский папаша вполне мог мне в телефон что-то вставить, каких-нибудь жучков…
