Тогда его отец протянул руку – сдержанный мужчина, желающий закончить все как сдержанный мужчина, – ничего более не передавая, не оставляя никакого другого наследия. Джейкоб не мог себе представить, чтобы кто-то из них позволил расставание без признания любви или ненависти, гнева или вины, без катарсиса. Пожать друг другу руки, словно они незнакомцы? Желчь поднялась у него в горле. Джейкоб пытался найти, что еще сказать, и ничего не находил. Он посмотрел в глаза отца и увидел в них крупицы раскаяния, а может быть, и гордость. Ему ничего не оставалось, кроме как принять это. Он на мгновение прижался лицом к груди отца, словно мальчик, которым он никогда не был на самом деле, – мальчик, которому доблестный отец, истребитель демонов, придал мужества для схватки с ребенком-чудовищем, засмотревшимся на рыбу и утонувшим в пруду.
– Не уходи, не уходи, не уходи, – бормотал Джейкоб; ему нужно было еще многое сказать, но солнечный свет был безжалостен, и прижимался он не к Айзеку, а всего лишь к Кэти. Лиза потрясенно бурчала себе что-то под нос, а вся остальная его родня обрела покой – по крайней мере, он на это надеялся.
Что-то ползло по его ноге.
Он посмотрел вниз и увидел черепаху. Каким-то образом она услышала голоса муз и узнала о радости и веселье, которые сулит тебе пребывание человеком. Он заглянул ей в голову – и услышал черепашьи жалобы. Маленькая рептилия просила его о прикосновении.
Лицо Лизы отражало именно то, о чем она сейчас думала, и то, что произойдет: что она никогда больше не увидит Вейкли или Кэти, если уж на то пошло, а просто уйдет в ночь – к новой жизни, опережая любую другую свою версию.
– Ты готов уйти отсюда прямо сейчас? – спросила Кэти.
И Джейкоб, пусть даже и желая задержаться подольше, твердо кивнул.
